— Послушайте, снимите же веревку, давит,— взмолился Пирошников.— Вы Наденькин дядя, вот видите, я вас знаю. Вы приехали сегодня поездом, утром Наденька получила вашу телеграмму. Поезд... поезд 27, кажется, а вагон уж и не помню. Все верно?
— Это еще ничего не говорит,— заявил дядя, несколько озадаченный.
Он подошел к молодому человеку и освободил его от пут. Пирошников сделал несколько движений, разгоняя кровь по жилам.
— Писать будете? — спросил он уже более уверенным тоном.
— Ленька, погоди писать,— приказал родственничек, присаживаясь к столу и наконец-то стаскивая шапку.— А ты, друг, рассказывай, рассказывай... Только по-простому, без всяких.
И Пирошников, насколько мог по-простому и без всяких, изложил слушателям по порядку всю историю сегодняшнего утра — и лестницу с кошками, и утренний разговор с Наденькой, и объяснение с Георгием Романовичем, и приключение с иконкой, и напоследок историю побега.
Дядя Миша слушал его все более хмурясь, но молчаливо, а подросток Ленька — тот раскрыл рот и смотрел на молодого человека с восхищением и ужасом, как на пойманное привидение.
— Да...— неопределенно протянул дядя, когда Пирошников закончил.— Одним словом, заварушка...
Он встал и прошелся по комнате, поглядывая на Владимира исподлобья, а потом, что-то решив, обратился к Леньке:
— Ты вот что, племяш. Иди-ка домой. Матери привет, и скажи, что устроился хорошо. О Владимире (тут он кивнул в сторону Пирошникова) пока не звони. Так оно будет лучше.
Однако племяш, встав от стола и тиская шапку в руках, уйти почему-то колебался. Он подозвал к себе дядю и, смущаясь, что-то тихо тому проговорил. Дядя даже крякнул от неожиданности.
— Эк тебя разобрало! Это ж все...— Он кинул взгляд на Пирошникова и продолжил, понизив голос, не настолько, однако, чтобы наш герой не уловил отдельных слов.— ...психоз... больной... чего боишься, дурень... лестница.., полный порядок,
Но Ленька, смущаясь еще более и краснея, потупился и не уходил. Тогда дядя, нахлобучив на него шапку, сказал, что ладно уж, проводит его до выхода, поскольку на лестнице и вправду темновато, как бы чего не случилось. Уже в дверях он обернулся к Пирошникову и с отеческой какой-то ноткой в голосе, с вниманием каким-то особенным предупредил того, что сейчас вернется, а пока настоятельно рекомендовал отдыхать.
Пирошников снова скинул ботинки, повесил пальто, надел тапки Георгия Романовича и забился в плюшевый угол дивана. Оставалось ждать Наденьку. С ее возвращением связывалась хоть какая-то надежда— хрупкая, смутная... во всяком случае, возможность перемены.
Наденька появилась на пороге комнаты, легкая и деловитая, обремененная кроме своей сумочки, еще и сеткой, в которой были разные свертки, блестела крышечка бутылки молока и торчал батон; появилась она как-то бесшумно, и глазам ее предстала исключительно мирная картина: дядюшка с Пирошниковым играли в шашки.
— Надюшка пришла! — закричал дядюшка, смахивая шашки с доски.— Продулся, продулся, как бестия... Ну, племяшка! — И он устремился к Наденьке, чтобы расцеловать ее, стиснув в своих родственных объятиях, на что Наденька успела лишь крикнуть «Ой!» и рассмеяться. Пирошников, пробормотав: «Добрый день», выжидающе посмотрел на хозяйку, а она, как ни в чем не бывало, освободившись от дядюшки и сняв пальто и белый халатик, подошла к Владимиру и спросила:
— Ну и как оно?
И в этом вопросе заключена была бездна подтекста. Впрочем, несмотря на насмешливый тон и оживленное Наденькино настроение, молодой человек заметил в ее глазах что-то большее, чем простое любопытство; он заметил и внимание, и участие, и даже (на самом донышке вопроса) робость какую-то.
Пирошников молча пожал плечами. Против его воли получилось это излишне надменно и сухо, так что Наденька сразу поскучнела, но виду перед дядюшкой не показала. Напротив, не переставая расспрашивать последнего о каких-то тете Гале да Ваське с Лешкой, которые, по всей видимости, составляли семейство дяди Миши, Наденька принялась хлопотать по хозяйству. Разговор, однако, был затруднен молчанием Владимира, сидевшего на диване с видом поневоле отчужденным, и некоторой настороженностью дяди, возникшей сразу же после первого вопроса, обращенного Наденькой к Пирошникову. Дядюшка отвечал рассеянно, а взгляд его все время перескакивал с племянницы па молодого человека и обратно. Да и Наденька сама, видимо, чувствовала себя не в своей тарелке.
Пирошников первым не выдержал такого положения и, встав, обратился к Надежде Юрьевне (именно так он ее назвал, на что Наденька удивленно вскинула брови) с просьбой выйти с ним в коридор, чтобы там наедине побеседовать. Дядюшка подозрительно и с неприязнью поглядел на Пирошникова и, прежде чем Наденька ответила, заявил, что он не гордый и может сам покинуть комнату.
— Дядя Миша, вы не обижайтесь. Я вам потом объясню,— сказала Наденька, но дядя Миша отрезал :
— Да уж чего объяснять? Уж мне все известно...— И вышел в коридор, разминая в пальцах папиросу.