Если у Платона, а вслед за ним у Ницше и Шпенглера, эротика — это прорыв к божественному, то у современных философов вроде Ж. Батая и М. Элиаде, эротика — это опыт, который толкает человека к бесконечности, к растворению в некоем единстве, связанном с вечностью. Если святое — продолжение бытия, то есть, состояния «быть», то нарушение запрета, толкающего нас в его сторону, простое желание любви есть «стремление к первобытной сферической полноте и единству». Ссылаясь на эту цепочку размышлений, можно объяснить специально подчеркнутые Андре Жидом «треугольники» при расстановке персонажей в Царе Кандавле» (Кандавл — его жена — рыбак) в «Сауле» (Саул — Ионафан — Давид), в «Вирсавии» (Давид — Вирсавия — Урия Хеттеянин). Особенную эротическую атмосферу этих произведений, не просто иллюстрирующих притчу или легенду, а авторски объясняющую их — пусть это его собственная выдумка — создает приписываемое персонажам совершенно нехристианское поведение. Однако эротика и традиционная, и «нетрадиционная» (неоязыческая) создает в произведениях писателя новую картину для осмысления греховности, которая в десятые годы двадцатого века воспринималась как весьма
В Западной Европе на рубеже XIX–XX вв. сформировалось поколение писателей, верующих католиков, активно критиковавших официальную религию и церковь. В творчестве каждого из них встречаются книги, посвященные их детству и юности, в которых церковь сыграла не последнюю роль, чаще негативную, чем положительную. При этом писатели обрушивались не на основы веры, а на поведение представителей старшего поколения, не сумевшего понять и принять происходящие в мире перемены и изменившегося человека. Идеология церкви, даже отделенной от государства, оказывается глубоко связанной с идеологией общества, подвергшегося жесточайшей критике. Общество без идеологии — это нонсенс, то, что не существует и никогда не существовало. Церковь, зависимая от государств, принимает его законы и выслушивает адресованную ему критику.
Франсуа Мориак часто пишет о детях, о подростках, думая, конечно, о самом себе. Действие его произведений разворачивается в провинции, где зреют конфликты уже невозможные в столице. Провинция все еще верит в добро и зло, сохраняет способность возмущаться и испытывать отвращение. Всякое пребывание человека в родных краях, откуда он родом, помогает ему разобраться в самом себе. Провинция для писателя— источник вдохновения, среда, которая продолжает возводить на пути страстей человеческих преграды. «Работа на земле тяжела и требует истового труда, — пишет он, — жизнь в моем краю скудна и скучна, все события ее сводятся к приему пищи». Но какие бы отрицательные характеристики ни пытался дать провинции иной столичный житель, даже он признает ее преимущества, пусть при отходе в мир иной. Любовь к родному краю сделала писателя ясновидцем, обладающим даром слышать музыку сосен в ландах на берегу Атлантического побережья и читать страницы внутренней жизни.