Восемнадцатый век имел очень большой вкус к маске, к обману, к мистификации. Он лгал, и эту ложь квалифицировали, как обман для приукрашивания текста, как обман из альтруизма, как попытку защитительной речи. Думается, Дидро хотел защитить женское сословие, поскольку знал его очень неплохо и на разных уровнях. Среди его корреспонденток и простые женщины и русская императрица и некая фам эмансипе София Волан, которой он лично адресовал не меньше полутысячи писем, беседы с которой были его жизненной необходимостью.43 Об эмансипации в той или иной форме рассуждали многие его современники и Вольтер и Руссо и их младший собрат Бомарше. Женское сословие было в серьезном тупике, его надо было наградить даром речи, и Дидро одолжил свое драматическое высказывание от лица женщины Сюзанне Симонен, задуманной как типаж очень точно: простодушная девушка, хотя кругозор и чувствительность у нее сродни авторской.
Один из современников назвал Дидро человеком с наиболее организованным ходом мысли, головой неспособной реально представить, что он будет делать и что он хочет себе вообразить. Если иметь в виду его способность развивать любую тему, это верное замечание. Его сознание может каждую мысль вывернуть наизнанку. Он будет говорить таким образом, и так долго, как ему захочется, Рассказчица в «Монахине», например утверждает:
Je ne finirais point, je voulais suivre de vous les decrire (les bas-reliefs dont s’ornait dans son reve le piedestal du buste d’Horace)
Я никогда не закончу, я все время буду продолжать их описывать (барельефы, которые в ее мечтах украшали бюст Горация).44
Для речи Дидро в целом характерно экспансивное ее построение, перечисление и собирание фактов, лексически выраженных весьма разнообразно. Если Дидро вписывается своим темпераментом, своими поворотами мысли в речь рассказчицы, то это в первую очередь видно в повторении используемых им глаголов. Это говорит просветитель со своими слушателями, читателями, современниками, потомками.
Сюзанна Симонен отрезана от мира стеной монастыря, в котором есть еще много других стен и стенок. Движение живых существ в материальном пространстве со множеством перегородок увидено писателем издалека как движение пчел в сотах, как это делает, например, в Англии в ту же эпоху Мандевиль Дидро не позволяет себе сравнения живых существ с пчелами, но то, что он видит и ощущает происходящее совершенно очевидно. Это совершенно очевидный взгляд сверху:
Le bruit montait a l’etage au-dessus,
Puis descendait a l’etage ci-dessous.
Шум начинался на верхнем этаже,
затем спускался этажом ниже.
При нарастающем волнении монахини, отказывающейся зайти в келью своей настоятельницы, мы читаем.
Les visites d’une cellule a l’autre se multiplie.
Число проходов монахинь из кельи в келью увеличавется.
Произведение Монахиня носит, если угодно, в сюжете печать серийности, повторения с разными поворотами и нюансами почти одинаковых сцен в женских монастырях. В жизни рассказчицы, в ее внутреннем монологе, они должны стать цепочкой убедительных фактов, которые должны ее подтолкнуть к философскому обобщению в характерном для Дидро ораторском стиле:
— Les convents sont-ils si essential a la construction d’un etat?
— Ne sentira-ton jamais la necessite de retrecir l’ouverture de ces gouffres ou l’espoir des races futures va se perdre?
— Нужны ли монастыри в построении Государства вообще?
— Почувствуют ли когда-нибудь необходимость в усеньшии этих бездонных пропастей, в которых будущее человечество способно затеряться?45
И далее следует введение таких вопросительных слов, которые резко меняют регистр высказывания с житейской истории на философское умозаключение. Появляется вопросительная анафора, повторяющаяся шесть раз в чуть измененной форме.
Ou est que…
Ou est…
Ou sont…
Иными словами характер высказывания у Дидро характеризуется развитием вширь и тематической импровизацией, которая местами перестает имитировать женскую чувствительность и женское простодушие, но превращается в апологетику женской свободы,
Проницательная мысль Дидро утверждает себя через проверку отклонения от нормы. Так было в