В первой половине сентября 1946 года грузовик жандармерии отвозит меня в Беверло. Лагерь расположен на востоке коммуны Bourg Léopold, Леопольдсбург, что создавало определенные трудности для родственников, раз в месяц приезжающих навестить нас. Однако это обернулось укреплением связей, если в том имелась необходимость, между семьями заключенных, говорящими как на фламандском, так и на французском. Семьи организовывались в группы, чтобы сообща нанимать такси, ведь дорога от железнодорожной станции до лагеря оказалась долгой и, в конце концов, некоторые из родителей были уже далеко не молоды. Так родилась дружба, пересекавшая все общинные границы.
Солидарность и дух товарищества войск СС как на фронте, так в пору бедствий продолжали объединять нас в братский союз там, где Бельгийское государство не смогло ничего добиться. Это победа над посредственностью. С момента моего прибытия в сектор «Е»[112], куда попадают все новички, я чувствовал себя по-настоящему свободно. И не из-за того, что режим здесь «либеральный», а потому, что здешний мир отличается от того, где я находился прежде. Один воздух чего стоит! Одного воздуха уже достаточно. Возможность дышать полной грудью! Какое счастье, что за наслаждение! Снова видеть землю, траву, деревья, леса! Наконец-то я вижу солнце. Придет пора, и я увижу снег, опять почувствую дыхание ветра на своем лице!
Я хочу представить точную картину жизни в Беверло. Здесь мы имели – и это очень важно – возможность гулять, перемещаться по лагерю и, переходя между бараками или из одного отсека в другой, встречаться со многими товарищами. За все время пребывания здесь, примерно за три года, я находил по лагерю сотни километров, беседуя то с одним, то с другим.
Здесь, в секторе «Е», собрали всех осужденных на пожизненное заключение, и среди них находился товарищ, которого на самом деле звали Perpète – Пэпитьюэт, и это имя мы выбрали для всех, кого осудили на пожизненное заключение (
Сектор «G» предназначался для трудоспособных. Каждое утро «команды» – рабочие отряды, а с ними несколько заключенных из сектора «F» – отправлялись на разборку заброшенных зданий лагеря, на очистку кирпичей, для работы на летном поле в Шаффене и другие повинности. В секторе «H» находился лазарет, хозяйственная и прочие лагерные службы. Весь лагерь окружала двойная изгородь из колючей проволоки высотой 4–5 метров, с несколькими наблюдательными вышками по периметру, плюс прожекторы, чтобы лучше следить за территорией лагеря с наступлением ночи. Когда пару раз, по той или иной причине, прожекторы не светили, появлялась возможность доставить себе удовольствие, причиняя беспокойство охранникам. Как оказалось, кто-то из заключенных устроил короткое замыкание, забросив на электрические провода цепь, под весом которой они соединились, что погрузило весь лагерь в кромешную тьму. После чего на вышках поднялась паника, и заключенным пришлось прятаться от беспорядочной стрельбы с них по лагерю. Как всегда, среди охранников были как совершенно порядочные люди, так и не очень; нашлась и пара явных негодяев, однако в целом все они значительно превосходили в лучшую сторону тех, с кем я сталкивался до сих пор. Их начальники, особенно Шевеньельс и другой, чье имя я не помню, оказались весьма воспитанными и гуманными людьми, так же как и некоторые из охранников. Всегда ли они были такими? Не знаю. Понятно, что я говорю только о том, что сам видел во время моего пребывания здесь.
Те, кто первыми вернулись из Германии, рассказывали, что поначалу здесь был сущий ад. Избиения и бесчисленные случаи дурного обращения! Некоторые из товарищей были убиты бельгийскими солдатами по дороге со станции в лагерь. Если я правильно запомнил, случилось это, когда они проходили через полевой лагерь артиллеристов, где солдаты стали бросать камни, предназначенные для укладки мостовой, в колонну заключенных. Несколько погибло на месте, многие были ранены. Однако, насколько нам известно, не было никакого расследования, никаких санкций против нападавших Избивали заключенных точно не конвоиры, да и охранники в то время были, скорее всего, не те, что сейчас.
Я лично знал охранника, скорее глупого, чем злобного. Он никого не бил, только старался раздуть скандал на пустом месте. Мы прозвали его Spitsmuis, Землеройка, за выражение лица и за то, что он постоянно шнырял вокруг нас, пытаясь поймать на любой провинности, тогда как другие охранники не тратили свое время на подобные глупости. Но он жил только ради этого и только в этом видел свое единственное предназначение. Полное ничтожество.
