«Немедленно вернитесь!» Коротко и ясно. Остается только подчиниться! Возвращаюсь в палатку, но остаюсь поближе ко входу, готовый ко всяким неожиданностям, но моментально засыпаю, даже несмотря на мучающую меня жажду. Когда утром я просыпаюсь, то чувствую голод и жажду, но больше всего жажду!!! Сухарный мешок пуст, во фляжке ни капли. Однако я замечаю какие-то бочки с горючим, некоторые из которых стоят вертикально и в которых, благодаря бортикам, скопилось на 2–3 сантиметра воды. Вода чистая, если не считать нефтяных разводов на поверхности. Жажда настолько сильна, что я не мешкая втягиваю в себя воду губами, стараясь, насколько возможно, избегать нефтяных разводов. Мои товарищи делают то же самое. Пожилой русский ординарец одного из наших офицеров неизвестно где раздобыл пару пригоршней какой-то муки, и в соседней палатке, где во фляжках осталось немного воды, принимаются готовить crêpes – оладьи. Даже это примитивное подобие оладий кажется нам божественным угощением, когда его приносят нам. Какими же бережливыми нужно быть, чтобы сохранить содержимое своих фляжек; но это же умудренные опытом старые солдаты, а мы… мы просто бесшабашная ребятня. Наступает такой же дождливый день, как и все предшествующие дни и прошлая ночь. Этой ночью мне тоже не придется идти в караул. Утром наши желудки просыпаются одновременно с нами. Возможно, это как раз они будят нас. Голод и жажда скручивают наши внутренности, но ничего не подвозят; рационов не предвидится! Дождь наполнил наши «поилки», и мы, как можем, утоляем жажду. Затем с ужасом обнаруживаем, что лошади сгрызли треть оглобли от повозки! Бедных животных кормят не лучше нашего. Еще они объедают нижние ветви ближайших деревьев. Возчики рубят дерево и делают новую оглоблю. Мы с товарищами собираем желуди. Их не так много. Совсем недавно мы вспоминали о пирожных пралине и вот – пожалуйста! – едим желуди, совершенно счастливые оттого, что нашли их.
Около 11:00 к нам приближается небольшая группа из долины. Ура! У них за спиной термосы. Мы спасены! Термосы еще не сняли с плеч, а мы уже окружили их. Какое разочарование! Это не суп, а всего лишь кофе. Мы крайне нелестно отзываемся о поваре, даже не зная, было ли ему из чего готовить! Но по крайней мере, кофе горячий, и это не может не радовать. Каждому достается по небольшому глотку. Ближе к полудню мы отправляем разведывательный дозор, а поскольку я не стоял две ночи в карауле, в него попадаю и я. Чувствую себя неплохо, но в моей голове такая же пустота, как и в желудке. Словно овца, бреду за остальными, не видя и не ведая, где и куда, из-за чего часто спотыкаюсь – по меньшей мере раз двадцать. Не знаю, как долго мы шагали до тех пор, пока, наконец, не остановились за горным хребтом, на небольшом уступе, с которого в отдалении можно разглядеть очень широкую долину. Но нужно быть осторожными, поскольку тут Feindeinsicht – место в поле зрения неприятеля. Похоже, на горизонте виден Туапсе, то ли в 7, то ли в 17 километрах от нас по прямой – не измерял, не знаю[49]. Я разочарован, поскольку там вряд ли намного лучше, чем здесь. Особо ничего не разглядеть, потому что небо серое и довольно туманно. Мы слышим звук самолетов, а затем приглушенные разрывы. Теперь можно различить более плотные, чем туман, разрастающиеся до впечатляющих размеров клубы дыма. Нам даже кажется, будто мы видим огонь. Это Stukas (
– Ну что, похоже на суп?
– Ну да! – Я не нахожу, что еще сказать, и проглатываю чуть теплый, сваренный одиннадцать часов назад бульон! Поскольку я совсем отощал – как и мои товарищи, – то, учитывая сильный ветер, бульон добавляет мне немного балласта. И все равно мы умудряемся смеяться, даже самые слабые из нас.
После очередной ночи наступает новый день, и из-за вновь начавшегося жара мне подниматься еще тяжелее. Очевидно, я вспотел в дозоре, а потом переохладился, наблюдая за фейерверком над Туапсе с того открытого всем ветрам уступа. Боже правый, меня бьет озноб и дышать тяжело! Когда только закончится этот день! Как мне хочется спать! Наконец наступает ночь, но из-за боли в спине сплю беспокойно и урывками.
