От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом» полностью

— Маша, Маша… Не уходи. Я все для тебя… Все… Жизнь, честь… Маша… Никто тебя больше меня любить не будет… Все пройдет, все ложь, кроме любви моей… Гриша… «Мальчик» жалко… Один я… Страшно… Смерть… Бо-о-ольно!..

И вдруг, помолчав, — ласково, радостно:

— Вот так… Да-да… Какая у тебя ладонь нежная, прохладная… Мне очень больно, Машенька… Ты моя радость, моя чудная… Не надо, не говори, я все понимаю, все — ерунда… Еще, еще… Милая ты моя… А я небритый, отвратительный… Больно очень, Машенька… Ма-ша!

Бирский вскочил, заметался в лучах фонарика:

— Убью!.. Сволочь! Подлая баба!..

Он длинно, мерзко выругался. Алексей Петрович, стащив с Вальцева колпак, прижимал к его рту кислородную трубку, не отрываясь глядел в лицо друга. Жизнь уходила с лица, проваливались щеки, тускнели глаза. Губы едва уже шевелились.

— Ма-ша… — разобрал Алексей Петрович и еще: — Холодно… Боль-но… Ма-ша.

Дрожь била небольшое жилистое тело, крупная дрожь, как от сильного пронизывающего холода.

Алексей Петрович взял в ладони бессильную голову, прижал к себе. Дрожь утихла, Вальцев вытянулся и замер, словно окоченев.

— Умер? — чужим голосом спросил Бирский.

— Да.

— Умер, умер. Лев Николаевич Вальцев — известный советский геолог-космонавт — скончался при трагических обстоятельствах. Левка умер.

— Он не умер, — сказал Алексей Петрович, прислушиваясь к слабому редкому дыханию.

— Это все равно. Десять минут, час, сутки. Только ненужная боль. Мы ничего не можем сделать для него. Лева Вальцев умер.

Бирский подошел к люку, прижался к нему, раскинув руки, и еле слышно проговорил:

— Шесть лет вместе. Луна, марсианские пустыни… Шесть лет. А теперь?!.

Он, распахнул люк резким, неожиданно сильным движением. Вокруг была ночь, тьма… Далеко-далеко, содрогаясь от собственной мощи, грохотала Урановая Голконда, подымая над горизонтом дымное, пронизанное огнем вспышек багровое зарево…

<…>

Их осталось двое. Лева Вальцев умер, и они оставили его тело в кессоне застывшего «Мальчика». С трудом вылезли наружу и некоторое время стояли неподвижно, не в силах покинуть страшное место. Гудело вдали красное зарево.

В последнем сохранившемся черновом варианте он — уже Дауге, но все равно умирает, поэтому к Крутикову и «Хиусу» приходится идти только двоим — Быкову и Юрковскому. Самые крупные отрывки из черновиков, которые удалось включить в основной текст СБТ, приходятся именно на эту часть романа. «Сумасшествие» Быкова (мысли вслух, галлюцинации) пришлось вставлять в текст максимально осторожно, ибо «своих» слов добавлять было нельзя (так как такое восстановление текстов явилось бы не восстановлением, а переделкой, да еще не авторской), и одновременно нельзя было включать эпизоды, где впрямую сообщалось о том, что их осталось двое.

В большинстве случаев это удалось. Но кое-что из-за этого оказалось не задействованным.

Небо опять окутано багровыми тучами. Дует сильный ветер с севера, он помогает идти. Тучи принесло со стороны Голконды, пока Алексей Петрович спал. На горизонте мотаются змеистые тени смерчей — все так же, как три недели назад, когда «Мальчик» резво мчался наперерез ветру к Урановой Голконде, навстречу гибели. Теперь «Мальчик» мертво застыл, вплавившись в остекленевший песок, — большой, металлический, дымной брони — памятник Великого Похода. Вечным сном заснул его командир; в черном кессоне лежит бедный Лева; где-то в скалах нашел свою странную смерть Гриша Ершов… Но поход еще не кончен. Не кончен!

Каждый раз, просыпаясь после мучительного сна, Алексей Петрович люто и страшно ненавидел Бирского. Геолог был тяжел. Голод и жажда иссушили его, но он весил все еще страшно много, гораздо больше, чем автомат… Гораздо больше, чем его знания, драгоценные знания человека, единственного живого человека, изучившего подступы к Голконде. Капитан тащил на себе не Бирского — смельчака, поэта и «пижона», — он нес людям Голконду, сказочные песчаные равнины, где песок дороже золота, дороже платины…

<…>