На трухлом старом дереве выросло прелестное яблочко. Этим яблочком была учителева Лена.
Старое дерево тихо стояло в своем уголке и через низенький плетень перегибалось к кладбищу. Уголком, в котором приютилось старое дерево, была тихая сельская доля; низким плетнем была бедная школка, а кладбище — ну, это уж было настоящее кладбище.
Казалось, что с кладбища брало яблочко свою скромную красу; оно закрывалось несколькими реденькими листочками. Казалось, что эти листочки были крылышки печали, на которых угнетенная душа хотела лететь к близкой могиле, где спала учителева жена.
Но когда трухлый пень затрясся, потеряло милое яблочко последние листки и верно держалось отцовской ветви, ничем не закрываясь от солнышка.
А когда дерево упало, яблочко не могло отскочить от него.
. . . . .[1]
—
Наступила коляда.
Старый учитель со своей дочерью, которая пела как ангел, обошел всю деревню от домика к хатке с самым плохим сбором. Потом послал он свою Лену в охотничью хату, к которой вела очень трудная стежка, а сам поплелся к отцу каплану, чтобы засвидетельствовать ему перед праздником свое почтение, хотя и наперед знал, что там и пустого ореха не выколядует.
— Здравствуй, Лена! Что делает пан тата? Останься с нами, позабавься с детьми.
Лена не заставила себя просить два раза, поклонилась с разъяснившимся лицом, а как ей насыпали полные руки колачей (kolacu) и яблок, то она сняла с себя фартучек, ссыпала в него коляду и положила в сторону.
При этом у нее выскользнуло одно яблочко и, покатившись, забежало к ногам Янка, младшего охотникова сына.
Кудрявый шалун схватил яблоко и, делая вид, что хочет кусать, крикнул:
— Запой скорее, Лена, а то я съем.
— Ешьте его, Янечко, а вам и так рада спеть.
— Ну, так скорее. Как эта песенка о яблочке! — смеясь говорил кудрявый Янек, а сам ел яблоко, хотя мать ему за это и грозила.
Лена запела, склоняя свою головку то в ту, то в другую сторону, как маленькая кокетка:
— Катилося, катилося красное яблочко…[2]
А Янек, евший яблоко, с полным ртом подхватил:
— Кому-то ты достанешься, моя золотая…,[3] — но тут он поперхнулся.
Дети над ним засмеялись, а Лена подскочила и дала ему в загорбок несколько толчков.
Это помогло, и все вместе начали петь, смеяться и веселиться.
Когда вдоволь натешились, Янек взял учителеву Лену приятельски за руки и повел ее в горенку, где в уголке показал ей двух кротких зайчиков.
— Одного тебе отдам, — сказал он. — Знаю, что ты его не убьешь.
Девушка захлопала ладошками, надела свой фартучек и положила туда между прежними подарками эту живую коляду и, припрыгивая и напевая, весело побежала к дому.
—
Целый год ходил Янек в школу.
Он был большой шалун и ничему не учился, и ничего не знал, кроме того, что Лена ему подсказывала. Занимаясь с Янеком, она несла тяжелый крест, но несла этот крест с удовольствием.
Однажды старый учитель был очень раздражен. Дождь уже пятый месяц лился в школу, а комиссия, от которой зависела школа, сказала, что школа эта не стоит поправки и что ее так надо оставить.
Мальчики в этот день ничего не знали, а еще, на несчастье, отец вызвал Янека в то время, когда Лена учила девочек считать и ничего не могла подсказать ему.
— Лена! Дай ему три п'aли в руку, — закричал, рассердившись, всегда кроткий и добрый учитель. Сегодня он был сердит, потому что другую неделю зяб и не мог от простуды согнуть правую руку.
Лену это как морозом хватило. Когда, бывало, кому-нибудь отец давал п'aли в руки, она всегда моргала глазами: лучше бы свои ручки подставила, а тут сама должна была взять линейку в руки и делать ею п'aли, да еще кому? Янку.
— Что, Лена, не слыхала что ли? Два раза должен тебе повторять? — крикнул отец с сердцем, подавая Лене левой рукою экзекуционный инструмент.
Должна была послушать Лена, но стала оглядываться по целой школе, как будто не могла найти Янека. А он сам и отозвался.
— Здесь я, — крикнул он весело и подошел к опечаленной Лене. — Бей! — шепнул он ей потихоньку. — От тебя не больно.
Бедная девушка, всегда послушная отцовскому слову, махнула по воздуху, чтобы линейка минула своей цели, но Янек сам подсунул под удар свою руку.
И не моргнул, а еще показывал ей, что ему приятно. Так же он принял и другой удар, и третий.
А при последнем ударе сил не стало у Лены; слезы выступили у нее из глаз, и линейка из рук выпала.
Янек замотал головой, показывая ей, что ему вовсе ничего не сделалось неприятного.
—
Учитель насмерть разболелся.
Дочь за него вела всю школу, но избалованные мальчишки не подчинялись женскому управлению и делали ей неприятностей без меры.
Янека тут уж не было. Он давно учился в Праге, а если бы он тут был, он бы не дал никому оскорблять Лену. А впрочем, зачем вспоминать Jan'ecka? Много уж вакаций прошло, а он ни разу не зашел навестить пестованного Леною старого зайца, ни разу не собрался посмотреть на Лену.
Напротив, было это, как всегда бывает. А Лена не имела даже времени ни о чем думать, кроме школы да старого умирающего отца.
