Mинистр. Императору она не нужна; не будем более об этом говорить, если, по вашему мнению, это неприемлемо. Отдайте ее в таком случае, как мы говорили, какому-нибудь эрцгерцогу их младшей линии или какому-нибудь европейскому принцу, например, если хотите, принцу Кобургскому, или кому-нибудь другому. Если вы хотите сделать нам приятное, назначьте ее в приданое одной из наших великих княжон (какой вам угодно), хотя бы как собственность ее супруга, если вы найдете это нужным. Как православная, она будет служить связью между принцем, за которого ее выдадут замуж, и жителями этой страны. Они крайне фанатичны и высказывая эту мысль, я думаю сослужить службу делу мира и указать на единственное средство поддержать спокойствие среди этих дикарей. Быть может, будет даже полезно выговорить, что дети будут воспитываться, в духе греческой веры. Впрочем, я не придаю никакого значения этой мысли, она исходит лично от меня.
Посланник. Императору будет, конечно, очень приятно доставить удовольствие лично императорской семье, но Сербия будет плохим приданым для великой княжны, если она будет обязана там жить. Поставить одну из ваших великих княжон между вами н нами, не значит ли поступать на деле противно вашим принципам, о неудобствах непосредственного соприкосновения великих держав и, может быть, подать повод к некоторым недоразумениям, ибо фактически вы будете царствовать там, где будет ваша великая княжна. Как видите, я держусь вашей доктрины. Впрочем, вы знаете, что я не уполномочен ни отказывать вам, ни давать согласие.
Министр. Пусть эта страна будет независимой, вот все, чего мы хотим при настоящем положении вещей”.[370]
Начнется ли бой после этой схватки? Румянцев начал подходить к главной позиции, но путем искусных подходов. “Мы хотим, – говорил он, – оказать вам услугу, помочь вам всеми нашими силами. Но, уже потому, что наше содействие будет безграничным, оно должно повлечь за собой крупные выгоды, такие, которые бросились бы в глаза, которые поразили бы нацию, закрепили бы ее за новой системой и не показались бы ей не соразмерными с требуемыми от нее жертвами. Ведь мы пойдем в Индию только ради вас; у нас там нет никакого личного интереса.
Посланник. Можно подумать, что вы и не воюете с Англией? Мы тоже хотим оказать вам услугу, граф, и, главным образом, сделать нечто такого рода, что привязало бы вашу нацию к ее повелителю: вот наша цель в этом деле, поверьте мне. Мы с вами можем только набросать предварительные мысли, постараться предусмотреть затруднения для того, чтобы поскорее сговорились: вот наша роль; ибо, как вы знаете, я не имею права заключать договора. Приступим же откровенно к вопросу”.
Прежде чем ответить на этот вызов, русский министр постарался еще раз обеспечить свой тыл. Поддавшись снова опасениям или как бы угрызениям совести, он внезапно вернулся к вопросу о Пруссии и сделал следующую оговорку; “Все-таки нужно будет объясниться и сговориться относительно Силезии”.
Посланник. Видно, что в России не существует расстояний. Какое отношение может иметь Силезия к громадному вопросу, которым мы заняты? Мне досадно, что вы еще не сформулировали ваших взглядов, тогда мы двигались бы скорее”.[371]
Румянцев ответил, что самое лучшее было бы составить общий план и записывать его по мере того, как будет создаваться соглашение, и, решившись, наконец, снова перейти в наступление, он сказал: “Поговорим о Константинополе. Самой судьбой предназначено нам владеть им; наше положение толкает нас к нему так же, как к Босфору и Дарданеллам. В таком случае Сербия должна быть отдана в полное владение Австрии, равно как и часть Македонии и Румелии до моря для того, чтобы она разделяла нас согласно принципу, изложенному в ноте императора Наполеона в Тильзите, по которому для того, чтобы оставаться друзьями, не следует быть соседями. Вы не можете себе представить, до какой степени такая сделка привяжет нашу страну к вашей системе, к вашей династии. Ваше дело будет нашим делом. Вам достанется остальная часть Македонии и часть западной Румелии, вообще все, что вам подходит. Хотите, берите всю Боснию взамен того, что будет дано Австрии в Румелии и Македонии с целью нас обособить. Сверх того, Египет и Сирию, если это вам нравится.
Посланник. Доли не равны. Константинополь один стоит всего, что вы предлагаете нам в Европе. Вы не щедры сегодня, граф.
Министр. Вы больше получите. Что такое Константинополь и все окружающее его, когда не будет турок? Наконец, как смотрите вы на это?
Посланник. Сознаюсь, Константинополь пугает меня. Проснуться императором Константинополя, – какое чудное пробуждение! От вашей теперешней границы до него, – ведь это целая империя. Какое положение, можно сказать, на двух частях света! Нужно свыкнуться с этими мыслями, чтобы взять на себя смелость говорить, об этом.
