Наши колонны, без огласки двинутые за Пиренеи, продолжали подвигаться вперед, ставили гарнизоны в городах, занимали провинции, и перешли Эбро, нигде не встретив сопротивления; но внутреннее, состояние страны становилось угрожающим. Национальное чувство пробудилось и страдало; общественное мнение все более отдалялось от потерявшей авторитет власти, которую обвиняли в том, что она предала Испанию в руки иноземца. Недовольные обращали свои взоры к инфанту Фердинанду. Члены верховного суда, оправдав друзей инфанта, обвиняемых в заговоре, очевидно, тем самым осудили старого короля; со всех сторон выступали предвестники переворота. Поставленный между угрожающей ему революцией и нашей армией, намерения которой делались для него подозрительными, двор умел только дрожать от страха. Карл IV писал Наполеону отчаянные письма, умоляя его нарушить молчание и высказать свои желания. В окружении королевы поговаривали о крайних мерах и думали о бегстве. Правительственные пружины повсюду ослабли. Нам не было оказано Испанией обещанного морского содействия, которому предназначалась известная роль в наших операциях на Средиземном море и которое было одним из элементов предполагаемой нами преобразовательной деятельности на полуострове. Вызванная в Тулон из Картагены испанская эскадра не прошла еще Балеарских островов; она не явилась на помощь Гантому в Сицилии, и ее отсутствие оставило пробел в наших комбинациях. Обманутый в своих надеждах и раздраженный Наполеон, ничего не ожидая от ослабевшей власти, собрал свои испанские войска под начальством Мюрата и направил их по дороге в Мадрид. Думая, что для падения колеблющегося трона Бурбонов достаточно малейшего толчка, он решился ускорить развязку, чтобы затем, когда царствующая династия сойдет со сцены, перейти Пиренеи, явиться перед испанцами в роли вершителя их судеб, в роли властного и благодетельного преобразователя, и установить у них власть, которая исходила бы от него самого. Хотя в предыдущие недели он, по-видимому, и был занят главным образом восточным вопросом, однако он не скрывал от своих приближенных, что предпочитает устройство испанских дел обязательствам с Россией; именно на это-то его желание и намекал Талейран в новом разговоре с Меттернихом: “Дело, – сказал он, говоря о разделе, – как будто, немного откладывается”, и так как австриец, еще не пришедший в себя от ужаса, который он испытал, благодаря предупреждениям Талейрана о наших планах, поторопился схватить на лету надежду на отсрочку, Талейран быстро перебил его: “Не говорите отсрочен, я говорю только, что, самое большее, он менее неизбежен”.[389]
Действительно, Восток оставался для Наполеона по-прежнему его конечной целью. 17 февраля в письме к своему брату Луи, он дает ему возможность предугадать время, когда Англия, атакованная со всех сторон, “угрожаемая в Индии французской и русской армиями”,[390] должна будет сдаться, и при этом он понукает его и приказывает, чтобы тот содействовал этому результату, усиливая боевую готовность флота. 23-го, принимая принца Вильгельма Прусского, который приехал умолять его за свою страну, он встретил его следующими словами: “Вопрос об устройстве ваших дел занимает определенное место в планах общей политики: это вопрос не денег, а политики… В течение лета, – добавляет он, – крупные дела, быть может, будут налажены”. И он повторяет несколько раз, “что в настоящее время Константинополь составляет главный пункт, к которому стремится его политика”, прибавив, что “смотря по обстоятельствам, он будет смотреть на турок или как на своих друзей, или как на врагов”.[391]
