— А после понеслось, — продолжал меж тем Алёхин. — Ещё и ещё исчезали люди без следа. И из Горок, и из Дъякова, и из Парамонова конечно же… Граф никогда не велел писать заявлений о пропаже, говорил, бегут люди, не хотят работать, с жиру бесятся. Так что в полиции ты никаких следов не найдёшь, по их бумажкам у нас всё тихо и спокойно. Вона, целая рота охраны есть для поддержания правопорядка, все дружинниками в икшинском отделении числятся. Охрана у графа на особом счету, это архаровцы его, могут припугнуть кого надо, могут побить… А могут и утащить, хотя никто и не видел, кто и как утаскивал. Лёнька Саврасов, Толик Мазутин, Славка-морячок, две девчонки с Дъякова, жили на отшибе… Где они все? И хоть дурной толк понятен был бы, если б всё это были враги графа, люди, которые выступали против него! Да ить нет! Просто люди, тихо жили, никого не хотели свергать, никаких бунтов не хотели. И дети пропадать начали, самое-то страшное, дети. Мы уж знаем — после тридцатого мая и после тридцать первого октября кажный год опять слышим, что пропал кто-то… Вот первого числа Ксюша пропала, а говорят, что и ещё трое каких-то на смену не вышли, но этих я не знал. Граф, точнее, Пузин Владимирыч иногда привозит сюда молодёжь, работать на фермах нанимает, кого с Белоруссии, кого ещё откуда подальше. Селят их в бараках у ферм, там уже даже я не знаю, что происходит. Наверно, постепенно граф хотел бы всё население местное, родное, извести, да из-за границы напривозить себе рабов, вот тогда уж вообще развернётся в полный рост. Да я не доживу, и слава Богу. Дочку только вот жалко его, Анечку… Не такая она, как родители, светлая она…
Поезд медленно полз сквозь сгущающийся сумрак лесной тени, я слушал жуткие откровения старого машиниста, и ужас, омерзение и гнев росли во мне.
— Но это ещё полбеды, — вновь заговорил Алёхин. — Это как бы тебе, инспектор, сказать, всё земное… Для богатства или других каких хотений. А вот зачем граф почти каждую неделю ездит на север на машине с выключенными фарами? И оттуда потом почти через всю долину музыка и песнопения жуткие доносятся? Почему у меня иногда прямо под рельсами гундит что-то, вот под землёй гундит? Почему иногда аж стаи мрёнков над графским дворцом крутятся? Почему кладбище в Парамонове всё перекопано, склепы открытые стоят и пустые? Что он с костями своих предков делает? Это же и подумать страшно! Хозяйство он круто ведёт, ох, крутенько, богатеет, жиреет год от года, и это, конечно, потому, что требует с людей всё больше и больше, но это не всё… Говорят, золотом полны подвалы во дворце его, золотом, да не добром добытым. Дьявол, бают, ему то золото подаёт за поклонение да за шабаши эти на севере в лесах. А может, и людей он им там скармливает, а они ему золото за кровь человеческую дарят… Ты, инспектор, думаешь, небось, что всё это напридумывал пьяный старик… Но нет, нет, я правду говорю! Ты поди вон, спроси у графа, куда Ксюша Курсина подевалась, или у Пузина, управителя этого подленького, спроси! Куда, мол, у вас рабочие пропадают! Вот этот, и этот, и те! Куда дети пропадают?!
Старый машинист разошёлся не на шутку. Он уже почти кричал. Но вдруг словно иная мысль поразила его, и он затих. А затем прошептал еле слышно:
— Неет… неет. Не разговаривай больше с ними… Не ходи туда, Андрюха… Тебе же не нужно возвращаться, да? Давай-ка я тебя на Икшу отвезу, и ты бегом в Москву, докладай своему начальству, что я тебе рассказал. Скажи, мол, вот так и так, есть машинист тепловоза Захар Алёхин такой, и я свидетелем буду, я обещаю. Про всё как есть расскажи. Пускай прокуратуру пришлют, и врачей, и даже попов пусть присылают, только бы этого графа прижать!
— Нет, Захар, я не поеду… Я должен вернуться в усадьбу, — ответил я. — А скажите, только не думайте, что я вас осуждаю, просто ответьте, почему вы сами в Москву, в ту же прокуратуру не обратились? Не написали хотя бы?
Алёхин замолчал и отвернулся.
— Захар… Товарищ Алёхин, — дотронулся я до его плеча. — Простите, я не хотел вас обидеть, я понимаю…
Старый машинист поднял голову, и я увидел, что по небритым щекам его текут крупные слёзы.
— Захар…
