Мне ничего не оставалось, как развернуться и идти дальше, проклиная всё и всех, и думая, чья же всё-таки это затея? Тропа заканчивалась и моему взгляду открылась широкая лесная дорога. Повсюду были вырублены кусты, сломаны деревья. Можно было предположить, что совсем недавно здесь прошёл ураган, превративший лес в унылое, заброшенное кладбище. Запах дыма и гари разъедал глаза. Я машинально потёр их руками, и едва не провалился в глубокий ров. Он был присыпан ветками и листьями, и незаметен. Заглядывая и внимательно осматривая, что находится внизу, едва от испуга не прикусил язык. Такого раньше видеть не доводилось, даже в пресловутых фильмах ужасов. Вдоль всей ямы лежали убитые красноармейцы. Жуткая картина заставила меня опустить глаза. Горы мяса и костей, лежали под открытым небом, издавая характерную вонь. От солнечных лучей трупы гнили, и миллионы мух кружили над брошенными останками. Чёрные лица людей, с простреленными глазницами смотрели в небо. Кое-где валялись оторванные снарядами руки и ноги. Чуть дальше я заметил блиндаж, точнее, то, что от него осталось. Доски, камни, посуда, банки консервные, валялись на земле. По всей видимости, прямое попадание разнесло его в щепки. Телега с парой убитых лошадей лежала на боку, и везде кружил невообразимый хаос. «Здесь поселилась смерть», – подумал я, и непроизвольно сжал кулаки.
– Своих шукаешь? Не узнаешь? Смотри, что осталось от твоей доблестной Красной Армии. Такая участь ждёт и других, кто не захочет принять немецкую власть.
Мне захотелось броситься на своих конвоиров и разорвать их на куски голыми руками. Эти ублюдки считали себя победителями и даже не представляли, чем всё для них в ближайшем будущем закончится.
– Молчишь, комиссар? То-то и оно, никто не сможет осилить немцев. Это сила, порядок! Фюрер ненавидит комуняк и евреев, поэтому всех будем стрелять и вешать.
– Всех не перевешаете, – ответил я осипшим голосом.
– Що? – Що ты там бухтишь? В канаву захотел? Покойничков проведать? Так это мы быстро организуем.
– Стреляй сука, чего медлишь?
Я повернулся к ним лицом и готов был принять смерть. Мне уже всё осточертело, и если умирать и лечь в сырую землю, то почему бы не среди своих солдат, на поле боя? Перекрестившись, я двинулся прямо на своих конвоиров. Те замешкались, явно не ожидая такого поворота. Где-то вдалеке заревел мотор, и гул приближался с каждой секундой. Ствол автомата упёрся мне в грудь, но трусливые гады не решались спустить курок.
– Стой! Что здесь происходит?
Оглядываясь, увидел двоих немцев на мотоцикле. Один из них снял очки, заглушил мотор и, спрыгивая, направился к нам. Второй немец остался сидеть в коляске, держа руки на пулемёте, и развернул его в нашу сторону. На груди у немца болталась большая бляха и, судя по нашивкам на форме – это был офицер. Среднего роста, с волевым подбородком, и чуть продолговатым лицом, он смотрел без страха, и совершенно спокойно разговаривал на русском.
– Комиссара схватили в лесу, господин офицер. Контуженный, видать выжил после боя и не знал куда идти. Мы так его тёпленьким и взяли.
Сидор вытянулся и ожидал, что его похвалит офицер. Но тот странно смотрел на меня и молчал. Изучал. И не спешил с выводами.
– Расстрелять всегда успеем. Отведите его в деревню, и сдайте в комендатуру. Выполняйте!
Офицер ещё раз смерил меня суровым взглядом с головы до ног и ушёл. Мне оставалось только благодарить судьбу за то, что не остался лежать с простреленной головой в канаве. Хотя, что будет дальше? Немцы уехали, поднимая столбы пыли на дороге.
– Повезло тебе комиссар, в рубашке родился.
И со всей силы врезал меня кулаком в челюсть. Голова моя тут же откинулась назад, и я свалился как сноп на траву.
– Вставай, гнида красная, тебе ещё час топать до деревни.
