— Еще? Хмм, скажем так: самое главное, чему я научился за все эти годы… — это терпению, Ли. Терпению, — сказано это было столь многообещающе, что я вспыхнула до корней волос.
Он скользил по мне взглядом, таким, что я ощущала его кожей — по лицу, по каждому изгибу тела. Я бы сказала, что он раздевал меня им, но я и так была почти совсем раздета. Это заводило, опьяняло, возбуждало. Его ласки — тягучие как мед, сладкие, неторопливые — распаляли, но не давали забыться. Он приучал меня к себе, к своим прикосновениям, поцелуям, стирал всю скованность, все остатки моей неловкости. И очень скоро мне стало понятно, что его руки на моем теле — это самое правильное, что только может быть; что когда он касается и смотрит на меня так, я чувствую себя самой прекрасной женщиной на всем свете, и что терпеливый дракон — это мучительное наслаждение и восхитительнейшая из мук.
Он раз за разом распалял меня так, что я совершенно себя теряла. Разве это я какое-то время назад смущалась и стеснялась? Теперь я сама тянулась к нему и желала, и просила, и хныкала, и требовала его. Тогда улыбка его становилась опасной и предвкушающей, ласки — слегка успокаивающими, а взгляд тяжелел и полыхал пламенем, в нем мне виделся настоящий шторм, и я не знала, как он умудряется его в себе сдерживать. Тогда я снова обретала способность здраво мыслить — до следующей, еще более горячей волны. Он долго качал меня на этих качелях — целую вечность, время и пространство исчезло и весь мой мир стал — голубое небо, белый песок и невозможно прекрасный мужчина, умело играющий на моем теле фантастическую, до боли прекрасную симфонию… Все громче и громче…Крещендо, дамы и господа!
В какой-то момент я начала ощущать себя разгоряченным распаханным полем, изнывающим от томления и алчущим дождя, мне показалось, что я просто умру, если эта сладкая пытка не закончится — и я снова принялась его упрашивать или, может, угрожать — совершенно не помню, что я тогда говорила. Экхарт снова склонился надо мной, шепнул на ухо «А вот теперь полетаем» — и сошел на меня бурей, ураганом, пролился долгожданным теплым ливнем, заставляя раствориться в себе, принося невероятное облегчение и легкость, вознося вверх — к небесам прозрачно-голубого цвета с мерцающими золотыми искрами.
Чуть позже, когда мы до конца пришли в себя и оделись, Эрх снова открыл портал — и я некоторое время растеряно разглядывала просторную светлую гостиную с большими окнами.
— Добро пожаловать, — легко поцеловал меня в макушку хозяин дома, — пока осматривайся, я принесу чего-нибудь перекусить.
Дом дагона Алирийского оказался очень похож на него самого. В нем было очень много стекла и воздуха, краски здесь царили светлые — белый, бежевый, голубой, персиковый — и неожиданно яркие — лимонные кресла, бирюзовый ковер… Он был очень красивым, просторным и … немного заброшенным, что ли. Витало в здешнем воздухе нечто, что говорило о том, что домом пользуются нечасто.
— Ты права, — подтвердил мою догадку Экхарт. — Я редко провожу здесь больше одного-двух дней. Больше люблю места, где что-то да происходит.
В его кабинете я обнаружила знакомый алый шарф, свисающий со спинки кресла, и целый альбом эскизов. Я открыла его с конца — и с учащенным сердцебиением разглядывала множество искусных набросков одной и той же девушки с короткими непослушными волосами и огромными темными глазами. На некоторых она улыбалась, на некоторых — смеялась, запрокинув голову, где-то хмурила бровки или смотрела задумчиво вдаль, она кружилась, раскинув руки в стороны или выражала негодование… но везде она была прекрасна… Значит, так он меня видит?
Глаза защипало, в носу захлюпало — и пришлось срочно вытирать щеки, чтобы горячие капли не испортили рисунки.
— Почему так не может быть всегда? — почти шепотом спросила я и почти не удивилась, когда сильные руки развернули меня и прижали к крепкой груди.
— Есть много вопросов, на которые мы не получим ответов, Огонек. Помнишь, ты спрашивала меня, о чем я мечтаю?
— Да — и ты не ответил, — я обхватила руками его сильно-сильно, желая навсегда слиться с ним в одно целое и никогда не отпускать.
— А о чем обычно мечтают люди? — его глубокий голос звучал почти спокойно.
— О богатстве, славе, о долгой жизни, о власти, о путешествиях… — перечисляла я,
— Все это у нас есть и так, — его пальцы стирали влажные дорожки с моих щек, а губы нежно осушали ресницы. — Наши мечты для вас выглядят странно, — от его печальной улыбки заныло сердце. — Любить кого-то — и не чувствовать за это вину. Знать, что за рождение детей их матерям не придется расплачиваться безумием. Воспитывать дочерей… Такие простые вещи — и совершенно не доступные нам. Я тоже тысячи раз спрашивал себя «Почему так?», но это не принесло ни ясности, ни смирения, Ли. Эти вопросы лишь травят душу, не мучай себя ими.
— Это несправедливо, нечестно, — поцелуи мешались со слезами, становясь солоноватыми на вкус.
— Не нам решать, — его губы спускались все ниже по шее, к самой кромке выреза. — Что мы точно можем сделать — не дать сожалению украсть у нас оставшееся время.
