– Как замечательно вы говорите, – Сашенька сидела по-тюремному, заложив руки за спину, – совершенно забытый русский... Так говорил мой отец...
– Жив-здоров? Или почил?
– Не знаю... Мы потеряли друг друга во время гражданской.
(О том, что отец ее эмигрировал в Америку, не знал никто, кроме Максимушки. Раньше это было не так страшно, а сейчас...)
– Нуте-с, давайте я сам померяю давление, а потом послушаю вас... С легкими все в порядке? Туберкулеза не было?
– Нет. Так мне, во всяком случае, кажется.
Послушав Сашеньку, Евгений Витальевич сокрушенно покачал головой:
– Вы кто по профессии, голубушка?
– Учитель.
– Историк?
– Нет, литератор. Почему вы решили, что я историк? Евгений Витальевич надел на нос пенсне, глаза стали сразу же иными, жесткими, ответил с ухмылкой:
– Самый трудный предмет... Особенно история нашего государства... Неправда точит... Ладно... Сие – российское горестное теоретизирование, взгляд и нечто... Начнем мы с вами курс лечения вот с чего, голубонька... Массаж с самого раннего утра. Потом полчаса отдыха и нарзанная ванна... После нее – в кроватку... До обеда. Засим спать... Мертвый час... Не менее ста двадцати минут... После мертвого часа возьмем грязь – ив кроватку... На этот раз до утра...
– Какое страшное словосочетание «мертвый час», – сказала Сашенька. – Отдых, лечение, санаторий, мертвый час...
– Все претензии к космополитствующим лекарям, – раздраженно ответил доктор. – Притащили из-за границы это определение, совершенно с вами согласен, нелепо и страшновато...
– Евгений Витальевич, получается так, что я и к морю сходить не смогу?
– Голубушка моя, да вы и не дойдете! – Евгений Витальевич чуть повел носом, и пенсне легко соскочило на грудь; глаза снова сделались милыми и чуточку растерянными. – Сначала я вас укреплю, витаминчиками поколю, а потом гуляйте хоть весь день! Кстати, извините, но я обязан вас спросить: что это у вас на спине за шрамы?
Сашенька ответила так, как посоветовал следователь:
– Я была в плену у беляков... На Дальнем Востоке... это следы нагаек...
– Партизанили? – Евгений Витальевич снова надел пенсне.
Сашенька растерялась, к этому вопросу ее не готовили:
– Нет... Так уж случилось...
– Первая женщина, которая не умеет лгать, – сурово заметил доктор. – Поздравляю себя с такого рода открытием... И еще вот что, голубушка... На ночь вам будут давать чернослив и маленькую рюмочку коньяку, я бы не хотел травить вас бромом...
Сашенька покачала головой:
– Я только и мечтаю, как бы отоспаться... Мне ни бром не нужен, ни коньяк...
– Тут с врачами не спорят, голубушка... Коньяк придаст вам бодрости, улучшит аппетит...
– Я такая голодная, что готова есть по пять раз в день!
– Простите, вы москвичка?.. Там же хорошее обеспечение... Что, держали диету?
– Да... Хотела вернуть форму... Чуть перестаралась...
...Коньяк, который ей приносили, выливала в рукомойник; через неделю почувствовала себя окрепшей; иногда, правда, вскидывалась ночью и тонко кричала от ужаса: грезилась камера и эти ужасные женщины, которые лезли к ней на нары. Доктор разрешил прогулки; она уже написала четыре письма Максиму Максимовичу и три Санечке; не отправляла, мечтала сфотографироваться, когда не будет такой страшной.
Портрет получился на удивление хорошим, но, как ей показалось, с ретушью.
Когда она сидела, рассматривая свои портретики, в дверь постучали.
– Открыто, – ответила она, думая, что пришла сестричка с витаминами.
На пороге, однако, стоял мужчина в штатском, но с военной выправкой.
– Разрешите, Александра Николаевна? – спросил он. – Не помешал отдыху?
Сердце ее сжалось »а какое-то мгновение, но сразу же отпустило, потому что мужчина, державший руки за спиной, переступил порог комнаты и протянул ей два роскошных букета:
– Гвоздики – от меня, розы – от Максима Максимовича, от сына – радиограмма...
Она схватила радиограмму: «Дорогая мамочка, примерно через две недели прилечу в Москву. Я тут хворал, бронхит, но меня поставили на ноги. Новый адрес папы знаю. Остановлюсь у него. Отдыхай как следует, родная. Целую, Саня».
Сашенька почувствовала, что расплачется, поднялась:
– Спасибо вам огромное...
И начала приспосабливать вазочки для цветов, незаметно утерев при этом слезы. Это дурно – позволять кому бы то ни было видеть в тебе то, что принадлежит только тебе, и никому больше.
– Александра Николаевна, – продолжал между тем мужчина, – я, видимо, огорчу вас, но меня уполномочили сообщить следующее: полковник Исаев срочно вылетел за границу... С заданием Правительства Союза ССР... Он очень волнуется за ваше здоровье... У нас есть возможность передавать ему ваши письма...
– Что?! Значит, он снова исчез?! Надолго?! Опустив глаза, человек тяжело вздохнул:
– На два года... Поэтому, пожалуйста, напишите как можно больше писем... И ставьте на них разные даты: ноябрь, декабрь, январь... Понимаете?
– Я читала такой рассказ...
– Какой?
– Как умирающий писал письма своему самому близкому человеку, и тот получал их десять лет, уже после смерти того, кто... У меня плохие анализы? Туберкулез? Язва?
