– Бойкот – наша постоянная головная боль. Однако Безгосударство в блокаде лучше, чем альтернатива: остров, принадлежащий компании, каждый квадратный метр – чья-либо частная собственность. И так плохо, что всякая мало-мальски годная сельскохозяйственная культура запатентована. Вообразите, что то же будет с землей под вашими ногами.
Я сказал:
– Ладно. Технология перебросила вас прямиком в новое общество, старые методы не понадобились. Вы не захватывали земель, не вырезали местное население, не устраивали кровавых восстаний, не проводили тихоходных демократических реформ. Однако создать – поддела. Как вам удается его сохранить? Что держит его, не позволяет рассыпаться на куски?
– Маленькие беспозвоночные организмы.
– Я имел в виду политически.
Манро притворился, будто не понимает:
– Сохранить от чего? От анархии?
– От насилия. Грабежей. Толпы.
– Кто потащится в середину Тихого океана за тем, чем может спокойно заняться в любом городе мира? Или вы воображаете, что мы спим и видим, как бы поиграть в «Повелителя мух»?
– Не специально. Но, когда такое случается в Сиднее, посылают особый отряд полиции. Когда такое случается в Лос-Анджелесе, посылают Национальную гвардию.
– У нас есть обученная дружина, которая может, почти со всеобщего согласия, применять разумную силу для защиты людей и жизненных ресурсов в чрезвычайной ситуации, – Он ухмыльнулся, – «Жизненные ресурсы», «чрезвычайная ситуация» – знакомая песня, правда? Только такая ситуация не возникла ни разу.
– Ладно. Но почему?
Манро потер лоб, словно говорил с назойливым ребенком.
– Добрая воля? Разум? Еще какая-то диковинная внеземная сила?
– Будьте серьезны.
– Кое-что очевидно. Сюда приезжают люди с несколько завышенным уровнем идеализма. Они хотят, чтобы Безгосударство существовало, иначе бы их здесь не было – исключая нескольких назойливых провокаторов. Они готовы сотрудничать. Это не означает жить в общежитиях, притворяться одной большой семьей и ходить на работу строем с пением бодрых гимнов – хотя есть и такое. Однако они готовы проявлять больше терпимости и гибкости, чем средний человек, предпочитающий жить в другом месте, поскольку в этом-то вся и суть. У нас меньше концентрация богатства и власти. Может быть, это вопрос времени – но, когда власть настолько децентрализована, трудно скупать. Да, у нас есть частная собственность, однако остров, рифы, вода принадлежат всем. Синдикаты добывают пищу из моря и продают свою продукцию за деньги, однако они – не монополисты; многие люди кормятся непосредственно от океана.
Я растерянно оглядел сквер.
– Хорошо. Вы не убиваете друг друга, не устраиваете уличных беспорядков, потому что никто не голодает, никто не оскорбляет других видом чрезмерного богатства – пока. Но почему вы думаете, что так будет всегда? Следующее поколение окажется здесь не по своему выбору. Что вы собираетесь делать – вбивать им идеалы терпимости и надеяться на лучшее? Прежде такое не удавалось. Все подобные эксперименты плохо заканчивались; колонии либо захватывали, либо поглощали, либо они сами превращались в государства.
Манро сказал:
– Разумеется, мы, как и все люди, стараемся передать детям наши убеждения. И с тем же примерно успехом. Но, по крайней мере, наши дети сызмальства учатся социобиологии.
– Социобиологии?
Он улыбнулся.
– Поверьте, это куда действеннее Бакунина. Люди никогда не договорятся о том, как следует устроить общество, да и зачем это? Однако, если вы – не эдемист, верящий в некий «естественный», определенный Геей[5] утопический порядок, к которому все мы должны вернуться, то согласитесь, что принять любую форму цивилизации – значит выбрать тот или иной культурный ответ (исключая пассивное принятие) на факт, что мы – животные с врожденными поведенческими импульсами. Каким бы ни оказался этот ответ – компромиссным или непримиримым – он помогает разобраться, что именно вы согласны терпеть или собираетесь подавить. Если люди понимают биологические силы, действующие в них и в окружающих, они могут хотя бы надеяться, что выработают разумную стратегию достижения желаемого, а не будут действовать методом тыка, вооруженные лишь романтическими мифами и добрыми намерениями, позаимствованными у давно умерших политических философов.
Я задумался. Мне встречались сотни подробных рецептов построения «научных» утопий, все они описывали, как создать общество на взаимоприемлемой «рациональной» основе. Однако я впервые слышал, чтобы кто-то признавал биологические силы и одновременно защищал разнообразие. Вместо того чтобы искать в социобиологии подтверждение той или иной жесткой, навязанной сверху политической доктрины – от марксизма до нуклеарной семьи, от расовой чистоты до гендерной миграции – «мы должны жить так, потому что этого требует человеческая природа», Манро утверждает, что люди могут использовать видовое самосознание для принятия собственных решений.
Просвещенная анархия. Звучит привлекательно, но я по-прежнему считал себя обязанным усомниться.
