Видимо, Индрани Ли воспользовалась моим советом буквально.
Я спросил:
– Почему вы решили мне доверять? Что помешает мне обнародовать ваши слова?
Конрой развела руками.
– Ничего. Но зачем? Я видела ваши прошлые фильмы; ясно, что вас не интересуют квазинаучные группировки вроде нашей. Вы снимаете Вайолет Мосалу на эйнштейновской конференции – тема сама по себе захватывающая. Вы не сможете обойти вниманием «Смирись, наука!» и «Мистическое возрождение», потому что они постоянно лезут в кадр. Мы – другое дело. Нас нет, и если вы не изготовите подделку, то что вам показывать? Пятиминутное интервью с самим собой на тему нашего разговора?
Я не знал, что ответить: она была права во всем. Да плюс еще антипатия Вайолет Мосалы к антропокосмологам и риск утратить ее сотрудничество, если меня уличат в общении с ними.
Мало того: позиция АК внушала мне уважение. Почти все, кого я встречал в последние несколько лет, начиная с гендерных мигрантов, бегущих от чужих определений особенностей пола, и кончая такими, как Манро, беженцами от национального славословия – устали от людей, присвоивших себе право их изображать. Даже Культы невежества и специалисты по ТВ недовольны друг другом по той же причине, хотя, в конечном счете, состязаются за право определить всего лишь свою собственную принадлежность.
Я ответил осторожно:
– Я не могу принести безусловный обет молчания. Но постараюсь уважать ваши желания.
Конрой, видимо, этим удовлетворилась. Возможно, она взвесила все еще перед нашей встречей и решила, что короткий брифинг – меньшее из двух зол, даже если не удастся вытянуть из меня никаких обещаний.
Она заговорила:
– Антропокосмология – всего лишь современная форма древнего учения. Не буду тратить ваше время, рассказывая о том, что роднит и что отличает нас от разного толка философов классической Греции, раннего ислама, Франции семнадцатого века, Германии восемнадцатого… Если захотите, вы разыщете это сами. Я начну с человека, о которым вы наверняка слышали: физик двадцатого века по имени Джон Уилер.
Я важно кивнул, хотя вспомнил лишь одно: он вместе с другими создал теорию черных дыр.
Конрой продолжала:
– Уилер защищал мысль, что Вселенная формируется теми, кто ее населяет и объясняет. Его любимая метафора была такая… Знаете игру в «двадцать вопросов»? Один человек задумывает предмет, другой задает вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», и пытается угадать. Есть и другой способ играть в эту игру. Вы ничего не задумываете. Отвечаете «да» или «нет» более или менее случайно, но так, чтобы не противоречить уже сказанному. Если вы сказали, что «оно» синее, вы не можете потом согласиться, что «оно» красное – даже если еще не решили, что это за «оно». Но чем больше задано вопросов, тем уже рамки, в которых остается «оно». Уилер предположил, что Вселенная ведет себя как этот неизвестный объект – определяется в сходном процессе задавания вопросов. Мы делаем наблюдения, ставим эксперименты – то есть задаем вопросы. И получаем ответы, более или менее случайные, но никогда полностью не противоречащие один другому. И чем больше вопросов мы задаем, тем более строгую форму обретает Вселенная.
Я уточнил:
– Вы об измерении микроскопических объектов? Некоторые свойства субатомных частиц не существуют, пока они не измерены, и результат во многом случаен – но если сделать второй замер, то ответ будет тот же? – (Все это известно давным-давно и не вызывает сомнений.) – Видимо, Уилер говорил о таких вещах?
Конрой согласилась:
– Это определенный пример. Он восходит к Нильсу Бору, у которого Уилер учился в Копенгагене в тридцатых годах прошлого века. Квантовые измерения и вдохновили его на создание модели. Но Уилер и его последователи пошли дальше. Квантовые измерения относятся к конкретному микроскопическому событию, которое происходит либо не происходит – случайным образом, но в соответствии с существующими законами. То есть речь идет о том, выпадет орел или решка, а не о форме монеты и не о вероятности выпадения в серии последовательных бросков. Легко понять, что монетка не лежит орлом или решкой, пока она крутится в воздухе, – но что, если у нас нет даже конкретной монеты? Что, если не существует заданных законов, определяющих систему, которую вы собираетесь измерять, – как не существует заранее результата этих измерений?
Я устало спросил:
– И что тогда?
