– Да-а… – протянул задумчивый post coitum Саакянц, но Бусик уже ничего не слышал, потому что жизнь его была кончена, потому что ничто больше не имело смысла, ничего больше не осталось, кроме всеобъемлющего, оглушительного, тошнотворного, хтонического осознания того, что уже никогда, никогда, никогда, никогда…
И что могу я сделать для него, нелепого в своем отчаянии, которому я не желал ничего, кроме блага!
Ну да – я придумал его. Каюсь. Мне стало грустно посреди окружавшей меня бессмысленной и шумной пустоты, заполненной хаотичным мельтешением разноцветных пятен, на которую я был обречен, – тех пятен, в окружении которых проводят свою жизнь очень близорукие люди.
Правда, я – не человек.
Стреноженный силами, многократно превосходящими мои, я влачу свое существование в безвременном нигде, в котором нет даже пустоты, и самая мысль моя – не скованная, вольная, – обречена рассеиваться в этом «нигде», так и не встретив благодарной упругости, могущей возвернуть ее мне. И тогда, на пике отчаяния, в пароксизме одиночества – я придумал его: нелепого, несуразного, состоящего сплошь из отрицающих счастие частиц, только для того лишь, чтобы изголодавшиеся сенсоры моей души смогли поймать тот отзвук, ту тень, что одна лишь и способна подтвердить факт нашего существования. Mea culpa. Mea maxima culpa. Это был шулерский трюк, прости меня, Бусик.
Потерпи еще немного. Сейчас я поставлю последнюю точку, и ты будешь свободен. Снова растворишься в мельтешащем хаосе цветных пятен, откуда я выудил тебя для забавы – не спросив согласия, не обдумав последствий; снова станешь ничем – меньше чем ничем. Но даже тогда, даже тогда, мой милый, я не могу обещать тебе счастья.
А я – теперь я знаю, за что наказан.
