– Сейчас я изучаю связи Люса. Все его связи – с левыми и правыми, и особенно с теми, кто имел с ним контакты как с режиссером, когда он делал «Наци в белых рубашках». Больше мне нечего вам сказать, друзья. Я смогу увидеться с вами не ранее конца этой недели. В эти дни у меня будет много канцелярской волынки с оформлением дела…
Берг кивнул головой на кресло и предложил:
– Садитесь. Ваше имя Конрад Ульм?
– Да.
– Вы ассистент профессора социологии Пфейфера?
– Да.
– Покажите себя на этой фотографии, – попросил Берг, протягивая Ульму кадр, перепечатанный из кинопленки Ленца. – Вот эта машина, видите? Это вы?
– Да.
– А кто рядом?
– Это Граузнец, это Урсула, я забыл ее фамилию, это болгарин, который сбежал… Это… Вот этого я не знаю… Он не из наших…
– А машина чья?
– Моя.
– А кто вам предложил поездить по городу в тот день?
– Не помню. Мы же тогда вып…
– Выпили, выпили… Но это не моя компетенция. Пьянство за рулем карает полиция. Попробуйте вспомнить, кто предложил вам уехать с пляжа.
– По-моему, болгарин… Он хотел посмотреть город…
– О чем он говорил с вами?
– Я не знал, что он сбежит, иначе я бы внимательней прислушивался к его разговорам.
– Он был интересным собеседником?
– Урсуле так показалось. Я с ним что-то не очень разговорился. Он показался мне чересчур веселым. Эдаким бодрячком. А я не очень-то верю бодрячкам. Особенно оттуда, из-за стены.
– Давайте я попробую сформулировать очень важный вопрос, а вы мне ответьте на него со всей мерой серьезности… Через два дня после встречи с вами Кочев решил не возвращаться домой. Почувствовали ли вы в его разговорах, в манере поведения желание, намерение, проблеск намерения не возвращаться домой? Может быть, он спрашивал вас, как отсюда перебраться еще дальше на запад, интересовался трудоустройством, спрашивал о болгарских эмигрантах, о господах из НТС, которые дерутся с Кремлем?.. Вспомните, пожалуйста, все, что можете вспомнить.
– Он произвел на меня впечатление бодрячка, – повторил Ульм, – шутил: «Вы все – акулы империализма…» Говорил, что не смог бы здесь жить, потому что «чувствуешь себя завернутым в целлофан – полная некоммуникабельность».
– Он сказал вам, что не смог бы здесь жить?
– Да. Он так говорил.
– Значит, для вас было неожиданным сообщение о том, что Кочев решил не возвращаться на родину?
– Для меня это было полной неожиданностью.
– Садитесь вон за тот столик и запишите это. Я приобщу ваше показание к делу.
– Хорошо.
– И перечислите имена тех, кто был с вами в тот день.
– Хорошо.
– Если у вас возникнут какие-то новые соображения по поводу вашей встречи с Кочевым – тоже пишите.
– Собственно, ничего нового у меня не должно возникнуть. Я, правда, был несколько удивлен его немецким, он говорил как настоящий берлинец. А в остальном он трещал, словно диктор московского радио: «Да, у вас очевидная техническая революция, да, вы сделали гигантский рывок, нет, ваш рабочий класс не может быть пассивной силой, но ваши нацисты подняли голову, и, если вы будете просто митинговать – без программы и без организации, вас сомнут в самом близком будущем». Ну и еще что-то в этом роде.
– Вот вы все и запишите, пожалуйста. И последнее: вы не помните, он не уговаривался ни с кем из ваших приятелей о встрече?
– Я не слышал. Может быть, Граузнец знает? Или Урсула. Она любит экзотику. Она видела первого красного в своей жизни.
– Напишите мне ее адрес и телефон.
– У нее нет телефона, она живет в общежитии.
– Адрес?
– Нойерштадт, семь. По-моему, на третьем этаже. Ее там все знают.
Урсулу привезли через полчаса после того, как Ульм кончил свои показания.
– Девятнадцатого мы уговорились о встрече – это верно. Назавтра днем мы с ним увиделись, господин прокурор… Мы выпили кофе…
– Где вы увиделись?
– В «Момзене».
– В какое время?
– В пять часов.
– Кто платил за кофе?
– Я хотела уплатить за себя, но он сказал, что женщине у них запрещается платить за себя, и уплатил за нас обоих. А в чем дело? Что-нибудь случилось?
Берг сбросил очки на кончик носа и уставился на Урсулу с растерянным недоумением:
– Где вы были последнюю неделю?
– Дня два я сидела у себя… Готовилась к экзамену. А потом меня утащили на озеро. Мы там зверствуем в палатках. Рвем мясо руками и вообще веселимся.
– Ага… Ну понятно. Транзисторы-то хоть возите с собой?
– У нас диктофоны. С записанными пленками. Всегда знаешь, что за чем идет: после Элвиса Престли – Рэй Конифф, а потом «поп-мьюзик». А когда слушаешь транзистор, надо напрягаться, потому что обязательно будут какие-нибудь неприятности. Надоело… Пугают гибелью от бомбы, пугают гибелью от русских, пугают гибелью от таяния льдов и загрязнения атмосферы…
Берг рассмеялся.
«Прекрасное доброе животное… Тот, кто на ней женится, будет самым счастливым человеком, – подумал Берг. – Она отплатит за нежное чувство привязанностью на всю жизнь».
– Ну хорошо, – сказал он, – пошли дальше… Если хотите курить – курите. Я, в общем-то, всем запрещаю курить. У меня язва… Жую протертые котлетки и боюсь табачного дыма…
– Вы похожи на Спенсера Тресси, вам говорили?
