В тот же день — день возвращения из тяжелого похода — батыр Жолымбет был закован в цепи и брошен в ту же яму, где сидел перед этим Туяк-батыр. По всей степи прокатилась весть о том, что славному батыру готовятся снести голову…
На этот раз Жиенбет-жырау сам пришел в ханский дворец. Так было принято в степи, что признанный певец имел право прийти к хану в любое время. Тем более это было дозволено Жиенбету — вещему певцу покойного хана Тауекеля. Ждать уже не приходилось, потому что на главной площади Туркестана, напротив ханского дворца, все было готово для казни батыра Жолымбета. Понимая, что могут произойти волнения, хан Есим приказал своим телохранителям оцепить площадь…
— Добро пожаловать, великий певец! — сказал с нескрываемой насмешкой молодой хан, сразу понявший, зачем приехал жырау. — По всему видно, что ты очень спешил. Все ли во здравии на твоей родине?..
Ни слова не ответил гордый жырау хану, лишь взял домбру и запел:
Даже молодой и горячий Есим-хан понял, какая угроза таится в словах жырау.
— Ты хорошо поешь, мой жырау, но надо бы раньше поздороваться! — сказал он.
Жиенбет преклонил колено, как воин:
— Здоровья и благополучия тебе и нашему большому ханству, мой повелитель!
Глаза Есим-хана сверкнули:
— Ладно, мой жырау… Дарю тебе жизнь батыра Жолымбета!
— Славлю твою ханскую мудрость, мой повелитель! — сказал с облегчением жырау. — Сейчас ты показал всей степи, что недаром подняли тебя на белой кошме. «Есим» назвали тебя при рождении, что означает «мудрость». Значит, родители твои не ошиблись в выборе имени. Самая высокая ханская смелость и заключается в том, чтобы не бояться быть мудрым!
Да, именно таким был этот «Большой Есим», как называли его в народе, — достаточно умным, вспыльчивым, но отходчивым. Таким он и остался в песнях жырау.
— Зачем ты рассказал об этом, жырау? — спросил Аблай, когда вещий певец закончил свой рассказ о Есим-хане.
— Может быть, завтра поймешь ты это! — загадочно ответил Бухар-жырау.
— Но завтра праздник в честь моего сына.
— Тот, кому дана власть, и в праздники должен оставаться мудрым!
И вот наступило утро…
Аблай продумал каждый поворот предстоящего праздника, каждый свой жест и слово, которое он скажет на нем. В просторном черном плюшевом кафтане, наброшенном на плечи, в собольей шапке, он вышел из своей личной юрты и без прищура посмотрел на чистое солнце. Погода благоприятствовала празднику. Окинув взглядом живописные окрестности, Аблай уже сделал шаг к почтительно застывшему юноше с медным кумганом в руке и расшитым полотенцем на плече, но вдруг насторожился и застыл, как коршун, увидевший добычу.
Два всадника на взмыленных конях вылетели из оврага за горой и полетели наискосок, словно кобчики, едва касаясь верхушки трав. Потом они круто повернули к белым юртам, и донеслось извечное степное: «Тревога!.. Враг идет!»
На подходе они разделились. Один из всадников, с простой белой повязкой на голове, поскакал к туленгутам, а другой, в белом верблюжьем чекмене и капюшоне, осадил коня у самых ног Аблая. Соскочив с коня, он откинул капюшон и встал на одно колено. Это был совсем молодой джигит с красивыми густыми усиками над ярко очерченным ртом.
— Пять тысяч аргынских всадников уже в переходе отсюда! — закричал дозорный-ертоул.
— Слышал ли ты их разговоры? — спросил Аблай, даже не шевельнув бровью.
— Да, мой султан… Они злы, как одичавшие собаки. Говорят: «Едем, чтобы отсечь голову Аблая за смерть Ботахана!»
— Кто их ведет?
— Бекболат-бий — старший сын Каздаусты-Казыбека.
— А где сам великий бий?
— Они говорили между собой, что он болеет с самой весны. Чем болеет, я из камышей не расслышал. Они лишь сказали, что сделался он «весом с копыто тулпара». Зато Бекболат полон гнева и торопит их!..
— Если ускорят они свое движение, то когда их можно ожидать здесь?
— К полудню! С ними еще этот…
Ертоул потупился, не решаясь говорить.
— Кто!.. Говори, ертоул!
— Батыр Олжабай со своим приемышем Котешем-жырау…
