Охваченный внезапным ужасом, я пустился вниз со всех ног, спотыкаясь об острые камни. Добежав до уступа, я едва не наступил на знакомого уже мне морского льва, который с перепугу бултыхнулся в воду. Я приналег на весла и через несколько минут был уже на яхте. Бухта сразу потеряла для меня все свое очарование, скалы смотрели с затаенной угрозой. Как страшно оказаться в таком месте одному! Даже котятам передалась моя тревога. Сжавшись в комок, они нервно поводили усиками.
Солнце скрылось за Нарборо, на воду легли длинные вечерние тени, гнетущая тишина действовала мне на нервы. «Ну ее ко всем чертям, эту бухту!» – сказал я котятам.
И вдруг появилось оно… В сумерках у киля мелькнула смутная, зловещая тень. Это был тот самый ящер или другой, похожий на него. Он плыл, плотно прижав лапы к туловищу, ударяя по воде длинным хвостом и скользя легко, как змея. Нет, это было уж слишком!
Я быстро поднял паруса, выбрал тяжелую якорную цепь и втащил на палубу неуклюжий деревянный якорь. В сгустившихся сумерках «Язычник» покинул мрачную бухту и вышел в море, навстречу белым гребням волн. Я повернул прочь от гигантского вулкана Нарборо и повел яхту к югу.
На обед я открыл банку с консервированной морковью. Ел я прямо у румпеля, поворачивая его ногой. «Язычник» ходко шел на юг. Через три часа я решил, что уже обогнул остров Нарборо, лег на левый галс и круто к ветру двинулся на юго-запад, чтобы обойти западную оконечность острова Албемарл.
Этот большой остров, напоминающий своими очертаниями амебу, находится на 91-м градусе западной долготы. Я рассчитывал миновать его ночью, чтобы потом, закрепив румпель и тщательно отрегулировав паруса, вздремнуть, пока яхта преодолеет довольно большое расстояние до Флореаны.
Через час после восхода солнца яхта была еще у Албемарла. Флореана, казавшаяся такой близкой, серой грудой возвышалась в сорока милях от меня, по правому борту. К вечеру я надеялся стать на якорь в бухте Почтовой. Яхте приходилось преодолевать встречное течение, и, несмотря на попутный ветер, я должен был целый день бодрствовать у румпеля. Подняв все паруса, я продолжал свою «прогулку» по южной части Галапагоса.
На исходе дня, когда вечерние сумерки уже окутывали землю, я обогнул остров с севера и ввел яхту в бухту Почтовую. Это тихая полукруглая гавань около мили в длину и примерно столько же в ширину. Слева от меня виднелась группа маленьких островков. Песчаный пляж полого спускался к морю, недалеко от берега стояла уродливая полуразвалившаяся лачуга. Рядом была привязана к столбу знаменитая белая бочка. За пляжем начиналась путаница голых, колючих кустов и виднелась едва заметная тропа, на которую я не обратил никакого внимания.
Бросив якорь недалеко от берега, я сразу же отправился на остров. Прежде всего я подбежал к потрескавшейся живописной бочке и опустил туда объемистое письмо к Мэри. К письму я привязал тонкой резинкой пятидолларовую бумажку. Это был ощутимый удар по моему бюджету, но я хотел, чтобы письмо непременно дошло, и если деньги могли обеспечить его доставку – в чем я далеко не был уверен – жалеть о них не стоило. Потом я постоял немного у этого традиционного «маяка», размышляя о том, попадет ли когда-нибудь мое письмо в руки Мэри. Спускалась ночь. «Язычник» казался темным пятном на воде. Здесь, на пустынном берегу, мне понравилось еще меньше, чем в бухте Тагус.
Подплывая к яхте, я уже не обращал внимания ни на мрачную обстановку, ни на холод. Мысленно я был далеко, за океаном. Я не мог забыть о письме, опущенном в бочку. Настроение у меня было очень грустное. Меня обуревала жажда поскорее добраться до Австралии, но нужно было надолго запастись терпением, так как впереди мне предстояло много неожиданностей.
Я рано лег спать и, забыв все дневные тревоги, погрузился в глубокий сон, уверенный, что уже через сутки буду быстро плыть на запад, подгоняемый пассатами.
На следующий день к полудню днище яхты было приведено в порядок. Яхта лежала, накренившись, на песчаной отмели, подпертая бочонком. Ее стройный корпус был очищен от ракушек и смазан, на что ушел весь мой запас сапожного крема. Приливные волны начали тихонько лизать обшивку. Когда киль шевельнулся, я взялся за свой самодельный верп, моля бога, чтобы он выдержал. Через несколько минут яхта была уже на воде, я отвел ее от берега и поставил на якорь.
Потом я «отдал швартовы», готовя яхту к отплытию. Бросив прощальный взгляд на пустынную бухту, я решительно взялся за фалы и шкоты, якорную цепь и румпель.
К вечеру 23 июля «Язычник» отошел уже довольно далеко от Флореаны. Яхта огибала с юга унылые вершины Албемарла. Я надеялся к полуночи миновать западную оконечность острова и выйти в открытый океан. «Язычнику» предстоял следующий этап путешествия – примерно три тысячи миль на запад, до Маркизских островов.
Ветер дул с юга. Яхта легко скользила по спокойной поверхности океана. Последняя стая птиц сделала разворот над мачтой и полетела назад к островам. Скоро совсем стемнело, и надоевшая мне земля окончательно скрылась из виду.
