— Ангелина предлагала спать на диване, они только месяц назад купили эту квартиру, еще не успели купить кровать, у них дома стоял матрас, я забрала его и постелила нам на полу. — Огромный диван занимал почти половину комнаты, в правом верхнем углу лежал стандартный двухместный матрас с двумя подушками, легким одеялом и бутылкой воды на всякий случай.
— Идеально. — Я поцеловал ее и отправился в душ.
Чистая вода сдирала старую кожу, я словно сбрасывал с себя костюм сегодняшнего дня. Катер, Анапа, автобус — все надо смыть очень тщательно. Маленькие песчинки на ногах напоминали грязную морскую воду. К черту это все, к черту этот день. Я вышел из душа с ощущением потери веса в несколько килограммов. Лиза повернулась к стене, встречая сон. Тяжелый денек выдался для нас обоих. Я прижал ее к себе, чувствуя ни с чем не сравнимый запах ее тела. Да, я был счастлив несмотря ни на что. Здесь и сейчас. Она поцеловала мою руку и крепко обняла. Как жаль, ведь счастье настолько мимолетно, что о нем забываешь на следующий день. Я уставился в стенку, стараясь не уснуть, а насладиться моментом, но это оказалось невозможным, сон забрал меня без шанса на сопротивление.
Первые дни октября выдались славные. Солнце еще жарило землю перед ноябрьскими дождями, теплый южный ветер мучил уставшие голые деревья, а редкие мелкие травинки пробивались сквозь поджаренную корочку земли навстречу мягким ярким лучам в надежде продержаться до первых морозов.
Венки на могилах стояли совсем свежие, кресты выкрашены, даты написаны. Неделя, две, месяц — люди умирают регулярно. У смерти нет праздников и выходных. Я стоял напротив глубокой ямы, рядом с ней — два старика с лопатами и две горки земли вперемешку с глиной. На одной из них лежал крест, такой же, как и десятки других.
Два жирных кота ошивались у десятка ног, ожидая лакомый кусок пирога. Вороны на правах хозяев перелетали с крестов на плиты и наоборот. Они спокойно наблюдали за происходящим, не пытаясь вмешаться в похоронную процессию. Для одних смерть — трагедия, а для других она становится обыденным, скучным явлением, не вызывающим и толики внимания. День за днем люди уходят, их лица исчезают, воспоминания смываются, остается только крест и пустота внутри, словно шкаф, от которого нет ключа. Ты знаешь — открыть его не получится, знаешь — там ничего нет, но не можешь выкинуть, потому что когда-то там что-то было.
В гробу лежал человек двадцати семи лет. Кому-то он приходился сыном, кому-то братом, дядей, другом, знакомым, но никому он не приходился любимым парнем, верным супругом, хорошим отцом. Я знал его как своего двоюродного дядю старше меня на шесть лет. Последний раз мы с ним виделись лет пять назад, правда, отчетливо вспомнить ту встречу мне так и не удалось. Даже сейчас, стоя у гроба, все, что я о нем знаю, — это наивная, немного глуповатая улыбка, маленькие прищуренные зеленые глаза, вытянутая вперед шея, казалось, сначала идет голова, а затем тело. Худые руки с постоянной грязью под квадратными ногтями, жирные волосы и рост примерно метр шестьдесят с мелочью. Из рассказов родственников я понял, насколько он был стеснительным, доверчивым и слабым ребенком. Но дети без любви и заботы ломаются. Они берут то, что лежит на поверхности, попадают туда, куда им не следовало бы попадать, теряются и вслепую пытаются выжить.
Витя родился в семье безрассудных пьяниц, это являлось некой нормой в нашем поселке в конце восьмидесятых — начале девяностых. Времена оказались сумасшедшими. Люди создавали жизнь как могли: кто-то просыпался с мешком денег под подушкой и улыбкой на лице, а кому-то приходилось выживать, а если не получалось, то всегда можно было найти пузырь спирта и разбавить его водой.
Никому не было дела до семейных институтов, родительских прав, социальных условий и прочей важной чепухи, существующей в наши дни. Мне всегда казалось это глупостью, ведь даже сейчас далеко не всем есть до этого дело. Дети как рождались в бараках и трущобах среди пустых бутылок, так и рождаются. Растут в нищете среди грязи и мрази, не понимая, кто они есть, кем они будут и что такое эта «нормальная жизнь». Никакой цели, кроме выживания, поедающего их ежедневно. Выживание рождает зависть в юных сердцах детей. Они начинают защищать себя с помощью агрессии, лжи и воровства. Сперва им хочется быть «как все», вот только окружающие не понимают этого и плюются агрессией, затем переход на новую ступень — презрение ко всем и ко всему. Раз жизнь против них, тогда и они будут сражаться. Безразличие семьи и отсутствие воспитания раскрепощает ребенка, у него нет моральных границ, он руководствуется правилами улиц, что не раз приводит к печальным историям.
До пятнадцати лет родители плевали на Витю. Они могли не видеть его сутками, даже не задумываясь о том, где он и что с ним. А их сын мог ночевать на вокзале, в местном парке на лавочке со спинкой да в подъездах. Выпивка всегда помогала в такие ночи.
