Когда привезли из роддома и распаковали сверток, то папа, посмотрев на красненький комочек плоти и взвесив его на ладони, только и произнес: журба,- и отправился перекурить свалившееся на него счастье. Мама вздохнула и не стала перечить художнику, а тем более мужу. Так и повелось в домашнем обиходе, а вскоре и перебралось на улицу: Журба, Журба идет. Еще мама любила называть дочку журавликом, а отец: журочкой, журовиночкой. В метриках записали: Евгения. Дети, а позднее и взрослые Журбу не любили, ибо было в ней что-то, чего не было в остальных, а чего не было и что было, этого никто толком объяснить не мог; и только священник примечал девочку и видел в ней то, что выражается емко: Созвучие.
И видела Журба святых, погребенных для жизни. Тяжелые могильные камни не давали возможности даже встать на колени. И плакали святые, и кричали: доколе Ты будешь держать нас здесь, ибо невыносимо нам бездействие, и рано нас разлучили с миром, и мы не успели исчерпать своего предназначения. И ангел утешал их, и плакали святые от великой печали о живущих.
И видела Журба как бы знатных и богатых погребенных, которым казалось, что они жили. И не было ни вопля, ни возгласа на их устах, а только вечный стон, ибо они получили все при жизни.
И видела она вечно заботящихся погребенных, от которых остается лишь чёрточка на памятнике между рождением и смертью. Из даты рождения, добровольно, отдавшись заботам века, они вычли саму жизнь и оставили по себе дату смерти. И рано просыпались и поздно ложились и томились суетой непрерывно.
И видела она иных, которые шли по жизни сами по себе и делали, что захотят. Этим было хуже всех, ибо они растеряли надежду.
И видела она детей, для которых были открыты все двери Рая.
И видела она Рай, где нет места смерти.
И поднялась она выше Рая и видела Ангела, стерегущего тьму. И Ангел взял из тьмы и помазал ей глаза. И тьма ослепила её и дитя проснулось.
Ангела-хранителя и след еще не успел остыть, а богини, бросив карты, в спешке забыв их прибрать, грациозно опустились в склеп и заулыбались девочке:
тёмно-русая, светлоокая богиня жизни, покровительница мира Яви в платье пронзительно лазурного цвета в золотую нить в красном венчике из роз;
светлокожая, темноволосая, черноглазая богиня плодородия, жатвы и смерти, покровительница чародеев в платье пронзительно лазурного цвета в червленую нить с белыми кружевами;
светло-русая, с глазами цвета морской волны богиня девичьей любви, искренности, предвечной чистоты и красоты в простом платье пронзительно лазурного цвета;
и не сговариваясь, протянула каждая из богинь Алатырь-Камень. Он и мал и могуч и холоден и горюч.
Жива притащила камень с острова Буяна, что в центре океана, из камня течет целебная вода и исходит питательная сила;
Марена приватизировала камень от входа в подземный мир, что на берегу реки Смородины,- содержит в себе великую мудрость;
Леля подобрала свой камень на священной горе в Репеях,- обладает созидательной, животворящей силой.
А девочке хотелось домой к папе, где ждет ее глоточек воды и кусочек хлеба. Девочка отворачивалась от подарков и жалобно плакала по птичьи. Свет над дырой заслонила тень.
19
Красавчик Беллерофонт прибыл в Саракены. Саракены встретили тревожно натянутой суетой поисковой деятельности. Весть мигом облетела, особенно, представительниц прекрасного пола. И не успел красавчик смахнуть пыль со стола и кровати и выгнать мух,- дом пустовал, потому что родители переехали под сень берез, - как вдоль заросшего пустозельем забора уже разгуливали волнительные красавицы местного воспроизводства. Статус красавца не давал покоя даже мухам, которые напролом полезли обратно в дом. Махнув на всех рукой и моментально определив время по солнцу, гаджеты могут отдыхать, красавчик подался лесополосой в сторону неврологического диспансера на встречу к любимой. Толстяк летел поодаль и задирал встречных ворон, радуясь производимому шуму. Дориан улыбался.
Эфра встретила дружка заплаканно тревожно счастливая и совсем чужая. Беллерофонт не стал впадать в причинные разговоры, вышел на крыльцо и увидел плешивого человека, курящего, созерцающего муравейник, взятый под охрану больными с незапамятных времен. При виде плешивого, маг пошатнулся, сполз на ступеньки и привалился боком к периллу. Проходящий по административным надобностям начмед бросился к посиневшему человеку. Вот тут-то чародея и прорвало: начмед бочком прислонился к другой балясине и мужской хор в два голоса выдал:
Что ж ты вьешься, черный ворон, над моею головой,
Ты добычи не добьёшься, черный ворон, я не твой...
И такая в этом была всеобъемлющая тоска, столько невыплаканной горечи любви и потерянного счастья, что слушающим песню хотелось или удавиться или покаяться во грехах.
А песня высоко забирала в поднебесье и за пределами небес слышались ее отголоски.
Мир приходит и мир уходит. Рождаются, цветут и умирают цивилизации, а человек всё тот же. Не меняется человек под солнцем.
