— Не провожай меня. Она шла по черной улице — и плакала. Никто никогда не любил ее. Мать бросила сына и дочь, пустившись за своим любовником. Отец был равнодушен ко всему на свете. А теперь ему стало жалко Сергея. Мура, нуждающийся в соске и матери, не защита, не опора. Она ощутила себя такой одинокой, такой беззащитной, такой несчастной. Она даже потеряла чувство страха — напади на нее сейчас бандит, она бы не нашла сил сопротивляться и покорно приняла бы смерть… Но Митя вспомнился ей, ее брат. Как могла она о нем забыть? Митя — она всхлипнула — любит только свое искусство. А она, она совершенно одна в этом кружащемся мире, летящем в черную вечность, песчин
note 162 ка, крошечка хлеба, забытая на полу, крохотный огонек, который может погаснуть от любого ветерка… И Дашка, Дашка — такая же хрупкая и беззащитная, зачем, зачем рожать детей в этом ужасном мире, полном оружия, зла, ненависти, зачем обрекать их на слезы, на одиночество, на одинокую улицу в черном городе? Не лучше ли было пройти по ней одной, не лучше ли было не дать тоненькому пульсу жизни продолжаться! Остановить его, впиться зубами в голубую жилку на шее — пусть кровью изойдет твоя несчастная жизнь, о человеческое дитя! Зачем ты брошено в мир, непонятный, случайный? Голос Земли, ты теряешься в небе, черном, пугающем, страшном! Голос надежды, ты слаб, как младенческий крик! Так не проще ли сразу сердце, как Землю, и Землю, как сердце, взорвать — пусть несутся осколки сердец человеческих в бездну, бездушную, страшную бездну!..
…Но девочка уже спала в своей кроватке, мягкий пушистый комочек, из которого медленно вылупляется Вселенная ее души. И Наталья, поцеловав сонной дочке пальчики, пошла в ванную, кремом стерла косметику, включила душ — и с водой, с летящей, шумящей, искрящейся водой — смыла боль и обиду. И назавтра думала уже так: Господи, прости меня за вчерашние грешные мысли, пусть все, все живут так, как могут, ведь неправда, что мы — каждый по себе, мы все равно любим друг друга. И она целовала Дашку, которая смеялась, носилась по комнате, сшибая стулья, и тем раздражала пятнистого Муру. У него опять аллергия непонятно на что.
Денег занять Сергею он категорически отказался.
Шныряя по городу в стареньких джинсах с дырочкой возле колена, в клетчатой мятой рубахе — Ярославцевымужчины вообще не придавали значения одежде, — Сергей, засмотревшись на перекрестке возле Центрального Дома Книги на сумасшедшую явно старуху в коротеньком красном платье в белый горох, таком коротеньком, что между ним и чулками с белыми резинками виднелась
note 163 голубоватая старческая кожа. Старуха, оживленно подпрыгивая и кокетливо поправляя морщинистой ладонью распущенные жалкие пряди седых волос, лизала эскимо. Засмотревшись на нее, мучительно стараясь припомнить, где он старуху уже видел, он не заметил своего шефа, пока тот сам, будучи в общении с подчиненными очень демократичным, не окликнул его. Эге-ге, приехал. Завтра выйдет на работу. Вот так встреча.
Шефу своему Сергей раньше завидовал. Он из семьи потомственных офицеров, прадед его перешел на сторону революции, погиб в тридцатые годы, но сын все равно пошел следом за отцом, считая репрессии страшными ошибками, но сохраняя веру в революционные идеалы. И сын шефа учится в юридическом институте. Красивый, крупноглазый, веселый — в отца. Правда, на работе шеф — кремень. Ни дачи, кроме служебной, ни машины собственной, — ничего, что полагается вроде бы каждому приличному начальнику, у шефа нет. С Ленина берет пример. Хотя Ленин и в Горках жил, и в Шушенском отдыхал: царское правительство уважительно относилось к своим противникам.
Аскет шеф, в общем. Техникой вот увлекается. Сам собрал телевизор, компьютер одним из первых освоил, привез из Штатов. Играет с сыном в волейбол. Любит жену. С подчиненными тверд, но либерален. Много грешков он Сергею простил. Не за что его даже и невзлюбить. Заботливый. Лекарства помогает достать, о детях спрашивает. Вот и сейчас улыбается — счастливчик. Настолько в себе уверен, что не требует от нижестоящих постоянного подтверждения своей власти. Депутатом стал — нашел средства на реставрацию старых городских зданий. Хотя сам и атеист, отыскал финансистов, давших деньги на восстановление храма. Это, как Сергей понимает, из уважения к памяти предков. Но несмотря на все перемены, продолжает честно верить, что все равно будущее, пусть и очень далекое, за социализмом.
Сергей видит себя в его круглых зрачках: спившийся неудачник, исполнительный неврастеник. Шеф ему
note 164 сочувствует: без матери вырос, из хорошей, кажется, семьи
— всех подводных течений не знает никто, даже их отдел кадров. Он лучше Сергея — и Сергей это признает. И не верит Сергей ни во что — ни в Бога, ни в социализм, ни в партию коммунистическую, ни в партию какую другую, ни в мессионизм славянский — шеф, кстати, кандидат наук, евразиец, специалист по какой-то редкой теме, «Общественная мысль конца ХХ века и Достоевский», кажется…
