Мать меняется в лице, меня всю колотит от ненависти, но тот взгляд, который она кидает на своего мужа, очень красноречивый.
— Хочешь трахнуть ее, да? Или ты это уже сделал? Думаете, я не понимаю, что происходит? Думаете, я такая тупая и слепая? А я вижу, как ты на нее смотришь, и та корзина роз от тебя была.
Лицо Дмитрия Горна не выражало ничего, лишь легкая презрительная ухмылка появилась на губах. У матери начиналась истерика, а мне стало как-то не по себе. Накрыло чувство вины, так, как я, поступать было нельзя при любом раскладе, и неважно, любит Горн Инну или нет.
— Это не твое дело. Ты забыла, что обещала мне, когда выходила замуж?
— Я не забыла, но я не буду терпеть и не буду закрывать на это глаза.
— Что здесь происходит, что за крики? — Вошедший в палату доктор прервал нарастающий скандал. — Я вам в качестве исключения разрешил посещения, а вы уже устроили скандал? Прошу удалиться, больной нужен покой.
Мать выбежала первой, Горн, помедлив несколько секунд, задержав на мне тяжелый взгляд, вышел следом.
— Вита, как ты себя чувствуешь?
— Вы задаете мне этот вопрос по несколько раз в день. Нормально я себя чувствую, хочу домой, но не в этом городе, хочу обратно в академию.
— Об этом я и хотел с тобой поговорить. Родственники ничего не сказали?
— А что они должны были сказать?
Не нравится мне все это — то, что доктор снял маску и присел рядом, то, как смотрит.
— Игорь Олегович, что происходит?
— Я не говорил, ждал, когда ты немного окрепнешь. Да и анализы нужно было перепроверить.
— Что не говорили?
— Давно в груди боли?
— В груди? При чём здесь это? — Я ничего не понимаю, но знаю, что не хочу слышать то, что сейчас скажет доктор.
— Давно?
Соврать не вариант.
— Не помню, наверное, года два.
— И ты не обращалась к доктору?
— Раз в год у нас бывали обследования, но мне говорили, что у меня со здоровьем все в порядке.
Волнение нарастает, ладони потеют, хочется пить.
— Вита, придется оставить балет, нужно лечить сердце. Пневмония может дать серьезные осложнения. Нарушена циркуляция крови по венечным артериям. Ты слишком молода, и я полагаю, что это наследственное. Отец твой не жаловался на сердце, не знаешь?
— Нет… нет, я не знаю, он разбился на машине давно, я маленькая была.
Все как в тумане, воздуха не хватает реально, из-за слез на глазах пелена. Нет, этого не может быть! А как же мечта детства? Папа знал, как я этого хотела, поэтому, даже погибнув, исполнил ее. А я, значит, его подвела?
— Не плачь, не расстраивайся, этого делать нельзя. Все будет хорошо, жизнь не останавливается, она прекрасна, ты увидишь, ты еще поймешь это.
Игорь Олегович прижимает меня к себе, я плачу тихо, без истерики, слезы обжигают щеки, не замечаю. Может быть, было бы лучше, если бы я умерла? Зря Дмитрий меня спас.
— Виталина Робертовна, вам все-таки стоит что-нибудь поесть, я настоятельно рекомендую это сделать.
Вальтер заходит в мою комнату уже в седьмой раз. Он единственный в этом доме, кому есть до меня хоть какое-то дело и кто развлекает своими визитами. На мужчине сегодня жилет бутылочного цвета и черный бархатный пиджак, ему идет.
Вырываю из блокнота изрисованный лист бумаги, комкаю, кидаю в мужчину. Он, конечно, не долетает, падает в кучу к остальным, седьмой по счету. Каждый раз, когда заходит Вальтер, я проделываю одну и ту же манипуляцию, мы можем похвастаться постоянством.
Не хочу даже с ним разговаривать, а есть — тем более. Я погружена в свои черные мысли, рисую в блокноте черт-те что, больше балерин со сломанными ногами, дико завидую Афанасьевой. Она, сломав ногу, не сыграла всего лишь Джульетту, я теперь не сыграю никого.
Прошла уже неделя, как я дома, после такой же печальной недели, проведенной в больнице. Торопиться мне некуда, времени для мыслей хоть отбавляй. Можно рыдать, рвать на голове волосы, печально смотреть в окно — дел очень много.
После новости доктора и кучи медицинских терминов о моем здоровье были слезы, истерика, еще больше таблеток и успокоительных, под действием которых я становилась сонной мухой. Пришлось быстро принять ситуацию, чтобы не загреметь в психушку.
Горн заходил редко, чаще его вообще не было дома. Мать при встрече задавала одни и те же вопросы про здоровье и про самочувствие, но тоже куда-то уезжала. Антоша, словно поселившись в доме дяди на постоянной основе, иногда составлял компанию, когда я сидела в гостиной и просто смотрела на темный огромный экран телевизора.
Но и он находился рядом недолго, я не отвечала на вопросы и не поддерживала беседу, а парень хоть и упырь, но старался. Вообще, какого хрена, спрашивается, он сидит дома, когда надо работать или учиться?
Пару раз между нами случались словесные перепалки, Антоше доставались самые мерзкие эпитеты и отборный мат, которым владел наш академический дворник дядя Валера, а я его выучила, как фуэте на уроке Симоны. Наши ссоры давали разрядку, но ненадолго.
