Взяв старт в неназванной среднерусской глубинке, что как нельзя лучше соответствовало образу последнего прибежища, безымянного подполья, Данила преодолевал впоследствии вполне реальные рубежи, двигаясь от одной цивилизационной точки к другой, как бы по восходящей. «Красивый город, но провинция», – говорил про Питер старший брат Данилы, Виктор. Он же – про Москву: «В Москве вся сила». Что же касается Америки, которую Данила покорял в «Брате 2», то взгляд на эту территорию был в фильме Балабанова двойственным. «Никак», – говорила о своем отношении к Америке певица Ирина. И в то же время Америка представлена у Балабанова как определенная цивилизационная высота, заняв которую только и можно по-настоящему вновь воспарить, окрылиться и стать собой. Пусть даже крылья будут не твоими собственными, а всего лишь крыльями самолета, на котором в финале «Брата 2» Данила собирался вернуться из покоренной «страны Желтого Дьявола» на родину.
Боевые операции Багрова – от самой первой, убийства Чечена, который русских на рынке душил, и до разборки с оборотистым американским хапугой Меннисом – были в нравственном отношении далеко не безупречными. Но эта
Неугасимая, не меркнущая в смуте дней готовность Данилы жить и, главное, бороться за жизнь нередко примиряла с ним даже зрителей, в принципе не расположенных принимать как должное его прямую агрессию, а подчас и откровенную ксенофобию («гнида черножопая», «я евреев как-то не очень»).
Было что-то противоестественное, но вместе с тем и неизбежное в самом сближении такого героя, как Данила, с исполнителем этой роли Сергеем Бодровым – младшим – потомственным интеллигентом, искусствоведом, западником, автором изысканной научной работы под названием «Архитектура в венецианской живописи Возрождения». Более того, определенная историческая закономерность проявилась и в том, что Бодров после выхода «братской» дилогии на экраны оказался в ситуации выбора между сыгранным им взрывоопасным Данилой-воином и собственной мирной жизнью. Бодров выбрал, конечно не без труда, Данилу: «…коли уж так получилось… я… должен и буду защищать какие-то важные вещи, которые опасны, часто, действительно, находятся на грани фола, непонятны, тяжелы и оскорбительны для многих… защищать то, что важно для огромного количества людей – униженных, пораненных и надломленных»[223].
Суть состояла, однако, не в том, что Бодров просто вынужденно или из природного благородства взял на себя ответственность за Багрова, а в том, что Багров, безоглядно и жестко утверждая свое право на жизнь и свое
Засидевшиеся в академических аудиториях («задница в тепле»), они слишком уж доверчиво отдались инерции жизни, променяв в конце концов боевой дух на дискуссионную жвачку: спор отцов и детей, физиков и лириков, либералов и консерваторов и пр.
В «Заставе Ильича» отец наказывал сыну
Жизнь не была изначально дарована Даниле Багрову так, как она была дарована шестидесятникам отцами-победителями. Он должен был ее завоевать, а для этого вновь, уже в мирной жизни, взять в руки оружие. Старая формула теоретика и практика войны фон Клаузевица – «война есть продолжение политики иными средствами» – приобретала для Данилы не обратный, как в оттепель, но свой прямой военизированный багрово-кровавый смысл. А на войне уже нельзя, как в мирной жизни, победить когда-нибудь потом[225].
Отложенный на неопределенно далекое будущее результат Данилу, как опытного бойца, не устраивал. Соответственно, не устраивало его и то оттепельное понимание будущего, к которому Данила относился сугубо практически. Он решительно шел в отрыв и фактически боролся с той, можно сказать, институтской психологией шестидесятников, которые за деревьями студенчества старались не видеть дремучего леса жизни. Впрочем, и в нем они нередко ухитрялись отыскивать солнечные каэспэшные полянки, пригодные для песен у костра, и по мере сил исповедовали свою несбыточную футурологию:
Так звучал первоначальный вариант, но редакторы заставили Шпаликова изменить неблагонадежную, по их мнению, строчку на благонадежную: «…не знаю с кем».