Вегенер встает, подходит к карте, вынимает булавку и втыкает ее у города Тернополь. На этот счет имеется исторический документ, говорит он. Показания одного из свидетелей массовых убийств в Тернополе.
Он спрашивает меня, видела ли я выставку о преступлениях вермахта.[19] Там фотоснимки из Тернополя сыграли важную роль в споре об этих жертвах. Из-за этого выставку чуть было не закрыли.
Но мой отец был там не как преступник, а как очевидец. Он плакал. Солдат в серой полевой форме стоял среди трехсот нагих трупов и плакал.
Машинально я открываю окно в сад, чтобы вдохнуть свежего воздуха.
Почему он написал «отходят ко сну», хотя имелось в виду убийство? Разве для тебя, дорогой отец, тоже стало привычным произносить фразу о том, что «евреи должны отходить ко сну»? Вегенер утверждает, что на каждой войне часто употребляются такие уменьшительно-ласкательные сравнения. Для характеристики самых ужасных событий изобретались все новые термины, к примеру, «отход ко сну».
Я еще раз перечитываю текст и облегченно вздыхаю. Нет, мой отец не был преступником, он шел по смердящему городу и плакал. Ничего другого он больше не делал.
Вегенер советует мне сходить на выставку, посвященную вермахту. Возможно, ты там найдешь на одном из снимков и своего отца.
— Кто все это устроил? — спрашиваю я его.
В Тернополе два ужаса наложились друг на друга, утверждает Вегенер. Голые трупы, которые лежали на жаре уже пять суток, и мертвые в тюрьме — это дело рук советского НКВД. Пулеметы, стрекотавшие за городом, еврейские женщины, копавшие могилы, — это надо отнести на счет немцев. Кровь Тернополя роковым образом перемешалась между собой.
Я молю лишь о том, чтобы мой отец ко всему этому не был причастен. Впервые мне приходит в голову мысль бросить все бумаги в ящик и прекратить свое расследование. Я больше не хочу иметь дело с документами, которые могли бы причинить мне боль. Лучше с этим покончить, пока мир еще прекрасен, а мой отец сидит под деревом, смотрит на колосящиеся зерном поля и играет на губной гармошке.
