– Большинству уже известно мое предложение. Но для прибывших сегодня утром это новость. К сведению и тех, и других, предложенная мною мера повлечет за собой огорчения и неудобства – для меня в не меньшей степени, чем для всех вас, – профессионально мы от этого не выиграем, да и обществу пользы не будет. Но бывают ситуации, когда затрагиваются самые основы чести и совести, и тогда не обойтись без решительных мер. Я считаю, что это как раз такой случай. У нас есть лишь одна возможность продемонстрировать глубину нашего возмущения, а также со всей очевидностью показать, что люди нашей профессии не намерены больше равнодушно взирать на то, как нарушаются гражданские права.
В зале раздались возгласы: «Правильно, правильно», – но одновременно и ропот недовольства.
Откуда-то из середины зала тяжело поднялся на ноги массивный мужчина; Кваратоне, пригнувшись ближе к отверстию, увидел могучие челюсти, улыбку на мясистых губах, очки в толстой оправе. Здоровяк объявил:
– Я из Канзас-Сити.
В зале раздались приветственные возгласы, которые он тотчас прекратил мановением руки.
– У меня только один вопрос к доктору. Это он будет объяснять моей маленькой женушке, которая, могу вас заверить, с нетерпением ожидала поездки сюда, как, думаю, и жены большинства других участников, почему, не успев раскрыть чемоданы, мы должны снова паковать их и отправляться домой?
– Да не в этом же дело! – раздался чей-то негодующий голос. Но его заглушили насмешливые выкрики и смех.
– Вот так-то, сэр, – продолжал толстяк, – я хочу, чтобы он объяснил это моей жене. – И вполне довольный собой, он уселся на место.
Доктор Ингрэм вскочил, багровый от возмущения:
– Господа, это же важный, серьезный вопрос. Мы и так уже бездействуем целых двадцать четыре часа, тогда как, по моему глубокому убеждению, уже полсуток назад могли бы сказать свое слово.
Раздались аплодисменты – правда, в разных концах зала и довольно жидкие. Сразу заговорили несколько человек. Председатель собрания, сидевший рядом с доктором Ингрэмом, застучал молотком.
Один за другим люди поднимались на возвышение, осуждали то, как обошлись в отеле с доктором Николасом, но отделывались молчанием по поводу ответных действий. Затем, словно по молчаливому уговору, все повернулись в сторону худощавого, щеголевато одетого человека, решительно вставшего в одном из первых рядов. Кваратоне не расслышал произнесенное председателем имя, уловил лишь:
– …второй заместитель президента и член нашего исполнительного совета.
Он заговорил сухим, резким голосом:
– Мы проводим данное собрание in camera[6], потому что я, при поддержке нескольких коллег по исполнительному совету, потребовал этого. В результате мы можем говорить свободно, зная, что наши выступления не записываются и не могут быть ложно истолкованы за пределами этого зала. Могу также добавить, что мое предложение встретило сильное сопротивление со стороны нашего уважаемого президента, доктора Ингрэма.
– А чего вы, собственно, испугались – что вас сочтут причастным к такого рода акции? – проворчал с трибуны доктор Ингрэм.
Не обращая на него внимания, щеголеватый вице-президент продолжал:
– Я не меньше, чем все другие, испытываю отвращение к дискриминации. Некоторые из моих лучших… – он заколебался, выбирая слово, – моих самых уважаемых товарищей по профессии принадлежат к другим расам и исповедуют иные вероучения. Более того, как и доктор Ингрэм, я сожалею о произошедшем вчера инциденте. Единственное, с чем мы в данный момент не согласны, касается вопроса процедуры. Доктор Ингрэм – если я могу воспользоваться его метафорой – предпочитает вырвать больной зуб. Согласно моему мнению, следует применить более умеренные формы лечения против неприятной, но локальной инфекции. – По залу прокатилась волна смеха, выступавший улыбнулся. – Я не могу поверить, что отсутствующий здесь, к нашему всеобщему сожалению, коллега, доктор Николас, хоть чуть-чуть выиграет, если наш конгресс будет отменен. Мы же в плане профессиональном многое теряем. Более того – и поскольку у нас заседание закрытое, я говорю это откровенно, – мне кажется сомнительным, что широкий вопрос расовых отношений может как-либо нас касаться.
– Конечно, он нас касается! Разве это не относится ко всем и к каждому? – раздался одинокий голос из задних рядов. Но над остальной частью зала царила напряженная тишина.
Оратор отрицательно покачал головой:
– Какие бы взгляды мы ни исповедовали, мы исповедуем их как индивидуумы. Естественно, мы должны поддерживать членов нашей ассоциации, когда это требуется, и я сейчас предложу определенные меры в связи с историей, случившейся с доктором Николасом. Но вместе с тем я совершенно согласен с доктором Ингрэмом в том, что мы специалисты-медики и что у нас мало времени на дела, не относящиеся к нашей профессии.
Доктор Ингрэм вскочил со своего места:
– Я не говорил этого! Я лишь подчеркнул, что подобную позицию мы занимали в прошлом. И я с нею совершенно не согласен.
– Тем не менее вы сами заявили об этом, – пожав плечами, парировал щеголь.
