Я смотрел на новоиспеченный портрет своей дочери и находил в ней черты ее матери Жаклин. Чем старше становилась Луиза, тем больше в ней было сходства с той странной, болезненной худобы женщиной, которая сказала, что достанет игрушку, а достала для меня билет во взрослую жизнь. Ее лицо там, на лестничной клетке, я помнил так ясно, словно только что увидел перед собой.
Помню, как впервые касался ее. Как она касалась меня в ответ. Мы забываем со временем запах кожи, изъяны лица и других частей тела, если изъяны были. Мы забываем голос, даже ужасные слова, которые в нас гвоздями забили, а казалось, их невозможно забыть. Мы забываем по собственному приказу все самое плохое, что однажды с нами произошло. Наша обида – это ноша наша. Люди, которые нас обидели, груз сбросили с себя и оставили его для нас, чтобы мы, подобно глупому ослу, тащили на себе эту ношу. И наша морковь перед носом – это вселенское чувство несправедливости. Мы понимаем, пройдя огонь, тернии, воду, надорвав тем временем спину, что справедливость – вещь не обязательная. Мы, обиженные, на протяжении всего своего пути ищем судью, но так и не встречаем его. В итоге понимаем, нет – смиряемся с тем, что некоторым людям свойственно жить безнаказанно! Мы, наконец, прощаем. Мы меняемся. Мы едим. Мы перестаем видеть зло в черном, а добро в белом цвете. Мы становимся людьми, которые умеют не находить в луже грязь, когда ее не хочется там находить. Мы перестаем быть пленниками наших собственных обид, а затем – собственных иллюзий относительно нас самих. Мы сначала не чаем души, а затем жалеем капли в море.
Обретая со временем самих себя, мы перестаем быть пленниками чего-либо.
Я говорил своей дочери о том, что некоторые люди – это часть нашей души, если мы испытываем к ним особые чувства. Так вот, ее матушка Жаклин спустя четыре года перестала быть частью моей души.
Я ее не выкидывал вон, я ее не убивал в себе, заставляя ее навязчивый голос заткнуться в моей голове. Я ее просто однажды забыл и с того момента перестал быть ее пленником.
– Жаклин, а тебя любили в детстве родители?
– К чему этот вопрос, Андреа?
Мы вновь сидели на кухне у нашей любимой тети, которая привезла из Парижа много миндаля. Мы пили чай и ели печенье. Из распахнутого окна до пола, выходящего на балкон, дул теплый летний ветерок. Было слышно, как внизу о брусчатку стучит женский каблук.
– Городские… – прокомментировала Жаклин и вопросительно приподняла бровь, глядя мне в глаза.
– Я объяснял Луизе, кто такой эгоист, на твоем примере. А она задала мне вопрос – сильно ли тебя обожали в детстве родители.
– Обожали, Луиза, – сказала она, улыбнувшись моей дочери.
– Может быть, вам стоит носить очки, чтобы лучше меня видеть?
Приподнятая бровь молодой и очаровательной тетушки была вновь адресована мне.
– Эгоисты ведь близоруки. С этим ничего не поделаешь, – развел руками я.
– Чему ты еще ее научил?
Я положил два печенья в рот и начал тихо жевать, демонстрируя тем самым, что у меня набитый рот, и я не могу говорить.
– А вы могли бы, тетя Жаклин, передать моей маме привет, когда поедете в Париж в следующий раз?
Тонкая молодая француженка, казалось, сделанная из камня, поставила чашку на стол и взглянула на девушку, которая была младше ее на двадцать лет.
– Как мне найти твою маму? У нее есть особые приметы?
– Ну… Она взрослая, как вы.
– Так.
– У нее такой же цвет волос, как и у вас.
– Хорошо.
– Ее зовут Жаклин, как и вас.
– Прекрасно.
– Она плавает каждый вечер по Сене на личном катере. Она богатая и платит хорошие деньги нищим художникам.
– А зачем она плавает каждый вечер по Сене?
– Как зачем? Чтобы смотреть на вечернее небо и звезды. Всем это нужно. Мы с папой открываем летними вечерами окно и смотрим на звездное небо, на самолеты, вылетающие из Ниццы и возвращающиеся обратно домой. Папа рассказывает мне о Джеле, о дяде Джузеппе и грузовых суднах, которые он видел каждый день из окна своей спальни. А когда налетает много комаров к нам в комнату, мы запираем ставни и ложимся спать. Правда, потом мы еще долго не можем уснуть из-за их жужжания… А вы разве не смотрите вечерами на звезды, тетя Жаклин?
– Не смотрю.
– Это из-за того, что вы себя очень любите? Или потому, что плохо видите без очков из-за своей близорукости?
– И то, и другое, – она любезно улыбнулась Луизе, а затем перевела странный взгляд на меня.
– А вы могли бы себя любить поменьше?
– Я передам привет твоей маме, Луиза, если однажды вечером встречу ее у набережной Сены.
– Спасибо, – с набитым ртом поблагодарила кудрявая француженка.
– Ты не спросила у нее адрес, – подметил я.
Жаклин приподняла брови, а затем внимательно посмотрела на Луизу.
– Набережная Монтебелло. Напротив Нотр-Дама. Туда подают ее катер.
– Хорошо.
Сначала наступила неловкая пауза, а затем хозяйка квартиры спросила у меня:
– Вам, наверное, пора домой? Уже поздно.
