Мы припарковались, и она сразу распахнула дверцу, я даже не успела среагировать. Я быстро присоединилась к ней и теперь уже, не оставив ей выбора, сама взяла ее чемодан. Она избегала моего взгляда, но согласилась опереться на меня и крепко ухватилась за мою руку. Без единой мысли в голове, я прильнула щекой к ее щеке, чтобы еще немножко побыть с ней рядом. Слезы текли из моих глаз на ее щеки. Я вспоминала все случаи, когда привозила их с Джо в аэропорт перед отлетом в большое зимнее путешествие к сыну. Я никогда не плакала. И никогда мы не ехали до аэропорта в полном молчании. Джо вел машину по дороге туда, я на обратном пути. Мы все трое были веселыми, оживленными, то и дело хохотали. На пути туда я сидела на заднем сиденье, как и подобает девчонке, которой я была для них. Это были каникулы, время отдыха. Я за них не беспокоилась. Я доверяла Василию, не сомневалась, что он позаботится о родителях. Тем более что через два месяца я приеду их встречать, заберу в аэропорту и они снова станут моими. Целиком и полностью моими. А теперь все кончено. Джо ушел далеко, очень далеко. И Маша тоже уходила. Она улетала, а обратный рейс не планировался. Я так боялась ее ответа, что тянула, не задавала ей вопрос. И никто другой его не задал.
Избавившись от своего чемоданчика, она протянула мне руку, и я стиснула ее так, будто вся моя жизнь от нее зависела. Я была маленькой заблудившейся девочкой, которую бросили одну… Это ощущение дежавю, повтора ситуации, когда-то уже пережитой, лишило меня голоса. Я слишком боялась заговорить, слишком боялась прокричать о своем отчаянии.
– Голубка, я не люблю долгие прощания, ты это знаешь. Не хочу, чтобы мы причиняли друг другу боль…
Я кивнула. С силой, которой я в ней не подозревала, она увлекла меня к зоне контроля безопасности. Там она принялась рыться в сумке и достала что-то, зажав это в кулаке.
– Протяни ладонь.
Я подчинилась. Она поднесла кулак к моей ладони, подняла на меня затуманившийся взгляд и улыбнулась. Потом разжала кулак, и на мою ладонь упала связка ключей. Я инстинктивно сомкнула пальцы.
– Вручаю тебе свои ключи от «Дачи».
Я отчаянно замотала головой:
– Не хочу, Маша, забери их.
Я пыталась заново зарядить ее энергией. Тщетно. Она раскрыла объятия, и я бросилась к ней, она стиснула меня крепко-крепко, притянула к себе, словно хотела, чтобы я осталась в ней навсегда.
– Голубка… будь храброй… какой ты всегда была…
– Возвращайся, Маша… Пообещай, что вернешься… Пожалуйста…
Долгие секунды я ждала ее ответа, но не дождалась. Я обняла ее еще крепче. Я вдыхала ее аромат, упивалась им, хотела сохранить частичку до конца своих дней. Запечатлеть его в памяти, чтобы он поддерживал меня, придавал уверенности. Это был запах материнской нежности, которой я не знала, и мое тело должно было запомнить его, пропитаться им.
– Спасибо, голубка, что пошла в тот день за Джо, спасибо, что доверилась ему, не имея для этого никаких оснований… Ты вернула нам вкус к жизни, ты спасла нас.
– Нет, нет, это вы меня спасли.
– Ты была нашим солнцем… я всегда буду любить тебя.
– Маша, я… я…
– Я знаю… не волнуйся, я знаю все слова, которые ты не в состоянии произнести.
Она вздохнула и медленно разжала объятие. В последний раз обхватила ладонями мое лицо и поцеловала в лоб. Я вытерла мокрые щеки и поцеловала ее руки.
– Иди, голубка, возвращайся домой, «Дача» тебя ждет.
Она отошла от меня, первые шаги ее были неуверенными, потом она овладела собой и подала на контроле документы. Я смотрела ей вслед не отрываясь, пока она не скрылась из виду. Она ни разу не обернулась. Маша ушла.
Маша ушла от меня, как до нее ушла другая женщина.
На обратном пути меня трясло, дрожь не прекращалась, я с трудом различала дорогу, не могла справиться с собой и сконцентрироваться. Я остановилась на обочине, чтобы успокоиться, совладать с тем, что поднималось на поверхность. Четыре дня я боролась с этими воспоминаниями. Они вдруг ожили после внезапного объявления Маши о своем отъезде, завладели мной, накрыли лавиной, и я никак не могла их прогнать. Это было как неожиданная тяжелая пощечина: от нее столбенеешь, щеку долго саднит, и даже когда проходит боль, неизгладимый след остается. До сих пор у меня получалось управлять ими, не подпускать слишком близко. Они принадлежали кому-то другому, уж точно не мне. Это были воспоминания восьмилетней девочки, которую я похоронила, упрятала как можно глубже. Я больше не хотела слышать ее голос, он причинял мне слишком острую боль, разрывал в клочья сердце, кожу, тело.
