Я воззрился на свою супругу, а Кеола подлил масла в огонь:
— На которой вы делать пум-пум.
— Бразильское слово, — продолжала Милочка. — Как «фига».
— Откуда ты все это знаешь? — возопил я.
— Умная очень, вот и все.
Я почувствовал, как прихлынула кровь, жаром заливая лицо, и предпочел не спрашивать о бразильском серфингисте, который выучил мою жену всем этим словам. Пи-Ви, тихонько листавший словарь, вовремя отвлек общее внимание и всех потешил, отыскав в словаре мое имя.
— Пример употребления! — провозгласил он, тыча в меня пальцем и поворачивая страницу так, что все могли прочесть мою фамилию. — Его приводят в пример, как надо говорить, а он все проигрывает!
Больше я не садился за эту игру — не только потому, что, играя в скрэббл, я обнаружил, что мои работники меня недолюбливают, а у моей жены есть прошлое, но и потому, что вполне усвоил мысль, высказанную Кеолой мне в утешение:
— Право, паря, не все твои слова есть в словарь.
Недели через две после отъезда Рейн Бадди позвонил, извинился перед Лайонбергом за то, что навязал ему гостью, и пригласил выпить.
— У меня сейчас полно дел, — отнекивался Лайонберг.
Унижение и гордыня цепко держали его в плену, он не мог ничем заняться, собственные мысли сделались ему ненавистны. Из суеверия он соблюдал свои ритуалы, бродил по дому и около, пытаясь довести до конца хоть одно из обыденных дел, но чаще бессильно опускался в кресло и хмуро озирал лужайку перед домом. Лайонберг не хотел обзаводиться новыми привычками, встречаться на пляже с Бадди, ездить в город, лакомиться «Бадди-бургерами» в отеле. Прежде он не предавался безделью, но то, что происходило с ним теперь, было хуже праздности. Будто он получил обширную травму мозга — вроде бы так доктора говорят, когда человеку со всего маху дадут по голове. И сердце тоже болело, и, о чем бы он ни думал, сердце болело все сильнее.
Он боялся произнести вслух вопрос, вертевшийся у него на языке, но все же отважился:
— От Рейн что-нибудь слышно?
— Вернулась в свою стихию, — фыркнул Бадди. — Наверное, работает в столовой, старикам помогает.
— Значит, она по-прежнему в той столовой?
Он дал маху: Бадди понятия ни о чем не имел, его Рейн не интересовала. Свободный человек.
Раньше Лайонбергу было уютно у себя дома, но теперь он сделался не то чтобы несчастлив, но беспокоен, начал вдруг припоминать какие-то случаи из раннего детства, когда взрослые что-то обещали и не держали слова. «Как-нибудь покатаю тебя на лодочке», — сулил дядя, но это «как-нибудь» так и не наступало; «Будешь вести себя хорошо, куплю тебе бинокль», — говорила мама, но бинокль у него так и не появился. Сколько раз мальчика заставляли ждать, томиться, он терял терпение, уже догадываясь, что никто ему ничего не даст, придется самому устраивать свою жизнь в огромном, многолюдном и равнодушном мире.
Что ж, мимолетный роман пришел к концу. Лайонберг вновь принялся перебирать свои сокровища, надеясь обрести утешение. По какому праву Рейн заставила его усомниться в их ценности? Эта коллекция — цель и смысл его жизни. Ничего, рисунок Матисса еще можно восстановить.
Несколько дней он злился на Рейн за то, что девушка обнаружила его слабое место, повергла в смятение. Небрежная, поверхностная, самоуверенная девчонка — да, девчонка, чересчур молодая, чтобы что-то понять. Вошла в дом и сразу взяла высокомерный тон. Худшая из кокеток, дразнила, довела до эрекции, взяла в рот, высосала, сказала: «Это не секс» — и покинула его.
Но всякий раз эти размышления заканчивались на том, что девушка прелестна, как цветок, что нет в ней ничего, что не заслуживало бы любви и восхищения. Все дурное в этой встрече исходило от него. Она была невинна, умна и вместе с тем весела и естественна. Он хотел снова увидеть ее. Любовь — девчонка.
В какой-то момент Лайонберг позвонил мне. Он звонил крайне редко, так что я сразу заподозрил неладное и уверился в своем предположении, когда Лайонберг предложил встретиться в нашем баре за выпивкой.
В тот вечер он явился в «Потерянный рай» довольно рано, и что-то в его облике насторожило меня, как насторожило, видимо, и Бадди в аэропорту.
— Вы оставили дом, жену, всю свою прежнюю жизнь, — с места в карьер заговорил он. — Вы уехали из Лондона и начали здесь все сначала.
— Это если не вникать в подробности, — возразил я.
— Главное, это можно сделать.
— Разве вы этого не знали?
— Я перенес что-то вроде шока, — признался Лайонберг.
— В каком именно роде?
— Я обнаружил, что я тоже человек.
— Это хорошо.
Он даже не улыбнулся.
— Я имею в виду, что теперь я несчастлив, — пояснил он.
Неужели в такой форме он пытается выразить свое отчаяние, подумал я и все же рассмеялся, не понимая, как глубока его рана. Откуда мне было знать?
— В последние месяцы, перед тем как я оставил жену, мы продолжали спать вместе, — заговорил Лайонберг. — В смысле, спать в одной постели, тесно прижавшись. Я просыпался среди ночи и думал: «Скоро я оставлю тебя» — и чувствовал, как ее тело прижимается к моему.
