Дилемму решила Шелестова, вернувшись из ванной и отобрав руководство. Итогом совместных усилий стали салат и паста с лососем. В процессе готовки мы незаметно ополовинили бутылку красного вина.
Гостья почти утонула в моей одежде, и понять, к лучшему это или нет, у меня не получалось. Мешковатые штаны и футболка скрыли от глаз соблазнительные изгибы: стройные ноги, тонкую талию, аппетитную задницу и высокую грудь. Но я помнил ее кожу, вкус губ, горячий шепот на ухо и грозовые глаза…
Искушение, ходячее искушение, а не девушка.
— Это твой дом? — спросила Мара, когда мы сели за поздний ужин.
— Мой. Купил его лет семь назад, в надежде, что будет повод почаще убегать из города, — я налил нам еще вина, Шелестова накладывала салат. — Но с тех пор был всего несколько раз. Город затягивает, засасывает, как зыбучие пески, медленно и незаметно. То одно, то второе. То очередное убийство, то командировка, то Совет… Я последние несколько лет мотаюсь по городам и странам. Иногда забываю, где именно нахожусь. И все откладываю на потом, на завтра, на послезавтра… — пожал плечами, подцепляя на вилку помидор.
— Перекати-поле, — едва заметно улыбнулась девушка. — Когда-то и мне приходилось мотаться.
— Пока ты не открыла отель.
— Скорее, пока он не открыл меня, — покачала Шелестова головой. — Но я рада, что так получилось. Мне нравится моя работа. Она… освежает.
— Освежает?
— Да. Люди удивительны, уникальны, неповторимы. Их слова, поступки, истории остаются в памяти, что-то меняют, не дают… унывать, — она посмотрела на меня поверх бокала. — Знаешь, ведь уныние — это грех, один из семи смертных.
— О, мне можешь не рассказывать… — поднял руку в останавливающем жесте.
— В каком смысле? — склонила Мара голову набок, снова хмурясь так, как умеет только она. Забавно и мило.
Я задумался всего на миг, залез в карман домашних брюк, достал четки, сжал руки в замок и опустил на них подбородок. Электрический свет отражался от потемневших и местами потрескавшихся сандаловых бусин, крестик со сколом болтался, как маятник старых часов, медленно и неуверенно, словно гипнотизируя и меня, и девушку напротив.
— Когда-то давно, кажется порой, что в прошлой жизни, я был священником. Я читал молитвы и проповеди, отпускал грехи, выслушивал покаяния, носил рясу. У меня даже был собственный приход, служки… Вера. Тоже была…
— Теперь нет? — тихо и очень осторожно спросила Шелестова.
— Есть. Но теперь она другая. И я… другой.
— Что случилось?
— Как в той притче про заблудшую овцу, только в моем случае все наоборот. Овца была не одна, а девяносто девять…
— Не спас? — Мара отпила из бокала.
— Спас, — усмехнулся я. — Вот только не так, как предполагал.
На какое-то время на кухне повисла тишина. Мара разглядывала меня внимательно и не произносила ни слова, я вернулся к еде, убрав локти со стола и спрятав четки в карман.
— Скажи, — нарушила тишину девушка, все еще не сводя с меня пристального взгляда, — ребенок, рожденный «во грехе» — зло? Увидев такого ребенка… ты достанешь крест, начнешь читать молитвы, поливать его святой водой? Может, попробуешь изгнать дьявола?
— Почему ты…
— Потому что, возможно…
Ножки ее стула резко скрипнули по полу, долгий, писклявый, пронзительный звук прозвучал диссонирующим сопрано. Мара поднялась на ноги, разворачиваясь ко мне спиной.
— …у нас проблема, — она взялась руками за край футболки, потянула, сняла ее через голову. — Точнее, возможно, у тебя проблема.
Ломанные, острые тонкие линии татуировки начинались от копчика, шли вдоль всего позвоночника и терялись в волосах. Эти линии напоминали разрезы скальпеля, шрамы от ударов самой тонкой плетью, росчерки остро заточенного карандаша по бумаге.
— Ты хотел знать, кто я. Смотри.
Комната наполнилась темнотой безумия, густой и тягучей, как донниковый мед, мигнул несколько раз свет, загудели лампы, тихо и жалобно звякнули бокалы, перед тем как разбиться, красное вино, залив стол, потекло на пол, расползаясь кровавыми лужами, от неощутимого ветра всколыхнулись занавески, кожа покрылась мурашками, вновь повисшую тишину, казалось, можно было потрогать. А я смотрел на крылья. На огромные, цвета черненного серебра, крылья. И глаз от них не мог отвести, и вдохнуть не мог, и выдохнуть. Эти крылья отливали чернотой ада в свете ламп, тьмой искушения, настолько тонкого, что его практически невозможно было разглядеть… как паутина, как бриллианты в стакане воды.
— Я ребенок, рожденный в истинном грехе. Я нефилим.
Крылья, огромные и прекрасные, дрогнули, кончики перьев касались пола, кости— потолка.
Шелестова замерла в центре кухни, не поворачиваясь ко мне, с идеально ровной напряженной спиной. И только ее дыхание — едва слышные длинные вдохи и выдохи — отдавалось в ушах.
— Повернись ко мне, — попросил, вставая из-за стола, стараясь из последних сил сдержать гада внутри.
Девушка не пошевелилась.
— Мара, посмотри на меня, — я сделал несколько шагов к ней. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Мара.
