– Интересный у нас сегодня вечер получается. Вот меня спрашивают, лгал ли я когда-нибудь правосудию, – Макс сказал это так, точно у произнесенного был огромный подтекст, и Миле тогда показалось, что все, кроме нее, поняли этот скрытый смысл. – Но я, в отличие от тебя, Боренька, – тогда девушка первый раз услышала, чтоб Максим называл Бориса уменьшительно-ласкательным именем. Позже она поняла, что это признак злости на друга-начальника, – не буду бегать вокруг дома, не имею физической возможности. Это ты у нас парень хоть куда и в свои сорок три вон, косая сажень в плечах.
– Прекрати, – сквозь зубы процедил Борис.
– Прекратил, – согласился Максим. – И если мы еще играем, то я отвечу: да, единожды мне пришлось врать правосудию, давно, двадцать лет назад, и знаете, друзья, хоть меня не спрашивает об этом игра, я дополню. Я очень жалею об этом, очень, не было и дня, чтоб я об этом не жалел. – Желваки заходили на лице Максима, и Миле тогда показалось, что еще минута, и он начнет кричать или даже бросится на Бориса с кулаками.
– Давайте теперь я, – сказала быстро Анна, видимо, чтоб разрядить обстановку. Она взяла карточку из стопки «правда». – Да что же это такое! – воскликнула она, прочитав карточку, и бросила ее на стол, как какую-то мерзость. Отойдя немного от шока, женщина пристально посмотрела на Милу и спросила, делая большие паузы между слов: – Где ты их взяла?
– В магазине, – растерялась от такой грубости Милочка. Она подняла брошенную на стол карту и прочитала вслух то, что так напугало Анну: – «Как вы относитесь к вязанию крючком?» Ну и что? Что в вопросе такого?
Люди в комнате застыли как манекены, Миле даже показалось, что на мгновение на улице стих шторм. В тот вечер больше не было произнесено ни слова. Они вдруг закончились, словно буханки хлеба в булочной, и на полке больше не осталось ни одного батона, новые же должны подвести только утром, а сейчас все, пусто.
И действительно, утром все изменилось, все забыли о странном вечернем разговоре. Скорее не так, сделали вид, что ничего не было. После ночной бури остров накрыл густой туман, настолько густой, что ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Туман был не просто плотным, он еще имел густой синий цвет, такого Мила никогда не видела. Но это уже совсем другая история, не менее странная, но другая.
– О чем думает мой котенок, моя месечка, колепусечка моя, – прошелестел Боря, по-детски коверкая слова, чем выдернул Милу из воспоминаний.
Она улыбнулась во все тридцать два зуба и радостно ответила:
– Мечтаю о Баренцевом море.
Во всех правилах есть исключения. Всегда. Если ты это исключение не видишь, значит, оно очень хорошо подстроилось под правило. Но оно все же есть.
– А ты изменилась, – сказала Зина Стасе, когда они остались вдвоем в гостиной Избы. Все приглашенные бывшие дилетанты, включая Мотю и Алексея, разошлись по домам, и остались только они и Эндрю в аппаратной, подбирающий в интернете еще одного дилетанта для новой миссии. Программа, как и предполагала Зина, выбрала Станиславу Рогову. Видимо, пресловутое чутье, как и закон подлости, работали стабильно.
– Жизнь заставила, – ответила ей девушка даже без тени улыбки.
– Где ты сейчас живешь? – Зина пыталась найти контакт, понимая, что им снова работать в одной команде. В прошлый раз она тоже не сразу его нашла, а теперь и вовсе казалось, что это будет трудно. – С мамой в Калининградской области?
Станислава на этом вопросе неуловимо ухмыльнулась.
– Мамино раскаянье было недолгим, и я очень быстро поняла, почему эта женщина смогла бросить своего ребенка и сама выстроить крепкий бизнес. А также почему ее подчинённые называли ее ведьмой, – сказала она и добавила: – Я в принципе за последнее время много что поняла в этой жизни.
Зинаида почувствовала, что Стася сказала все, что хотела на данную минуту, и больше на эту тему говорить не будет.
– Значит, вернулась к отцу, – Зина решила сменить тему разговора, но и тут просчиталась.
– Вернулась, – теперь Стася улыбалась, но как-то сердито, ее улыбка походила на оскал. – Рассказала ему про мать.
Зина без слов почувствовала, что Стася до сих пор ругает себя за это, за свою слабость, за то, что в обиде на мать так легко сдала ее отцу.
– Он очень переживал? – осторожно поинтересовалась Зина.
