«Показания Уолтера Феллинга.
Меня зовут Уолтер Джон Феллинг. Иногда я называл себя Уолтерсом. Я трижды отбывал наказание в тюрьме за кражи. В июле 1913 года я был заключен в Ньюкасл. В 1917 году я был выпущен из тюрьмы и служил в армии в качестве повара до 1920 года. После демобилизации я узнал от одного из приятелей, что господин Трэнсмир ищет слугу. Я знал, кто такой Трэнсмир, знал, что старик очень богат и скуп, и явился к нему с поддельной рекомендацией. Рекомендация была мне дана неким господином Колиби, который занимается подобного рода делами. Когда старик Трэнсмир спросил меня, какое я желаю получать жалованье, я назвал сумму, гораздо меньшую той, какую обычно платят слугам, и он тотчас же принял меня на службу.
Когда я поселился в Мэйфилде, там было еще двое слуг — миссис и мистер Грин. Сам Грин — австралиец, а жена его, насколько мне помнится, — уроженка Канады. Грин служил у старика дворецким. Он не любил Трэнсмира, и старик также его недолюбливал. Как-то мне удалось незаметно припрятать несколько ценных вещей: золотые часы и пару серебряных подсвечников. Тут произошел скандал с Гринами, так как хозяин заметил, что они отдают объедки своему зятю. Обнаружив пропажу часов и серебряных вещей, он обыскал их комнаты. Конечно, мне было очень досадно и обидно за Грина, но я не мог ничем ему помочь…
После отъезда Гринов мне пришлось исполнять обязанности и слуги, и дворецкого. Очень скоро я обнаружил, что все ценности старик хранит в подвальной комнате. Я никогда в ней не был, но знал, что в нее ведет коридор, начинающийся в столовой. Я надеялся, что рано или поздно мне удастся более тщательно осмотреть весь дом, однако это оказалось не так легко. За неделю или две до убийства старика с ним случился припадок; пока он лежал в полубессознательном состоянии, мне удалось достать ключ и сделать отпечаток на куске мыла… Впрочем, припадок его длился недолго: едва я успел надеть на шею старика цепочку с ключом, как он пришел в себя. С тех пор я начал работать над ключом. Вот и все, что могу сказать про подвальную комнату, которой никогда не видел. Каждый день я ложился спать в десять часов. Старик сам запирал дверь, отделявшую мою комнату от всего дома, поэтому я не знал, что происходит в доме по ночам.
Однажды после ночного припадка, когда я не мог прийти ему на помощь, старик повесил запасной ключ от двери в стеклянный ящик; в случае тревоги я имел право разбить его и вынуть ключ. Вскрывать стеклянный ящик для меня не представляло больших трудностей, и я часто пользовался впоследствии этим ключом.
В первый раз я воспользовался им, когда услышал голоса в столовой. Я недоумевал, кто мог прийти к Трэнсмиру в такой поздний час. Однако я не решился спуститься, так как передняя была освещена. В другой раз, когда в передней было темно, я набрался храбрости и спустился. Я увидел молодую женщину. Она сидела за столом и печатала на пишущей машинке под диктовку старика, который ходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Это была красивая и изящная женщина. Почему-то лицо ее показалось мне знакомым. Однако я не знал, кто она, до тех пор пока не увидел ее портрет в иллюстрированном журнале: это была известная актриса мисс Эрдферн. Она приезжала из театра каждый вечер и оставалась у старика иногда до двух часов ночи.
Однажды старик строгим голосом спросил: „Урсула, где же булавка?“ Молодая женщина ответила: „Она должна быть здесь!“ Трэнсмир пробормотал что-то про себя, а затем воскликнул: „Да!.. Вот она!“
В конце концов мне удалось кое-чем поживиться (тут Уолтерс описал все присвоенные им вещи). Когда старик оставался один, он обыкновенно усаживался за стол с кистью в руке. Перед ним стояло небольшое фарфоровое блюдо. Я не знаю, что он раскрашивал, ибо никогда не видел ни одной его картины. Я часто наблюдал за ним по ночам и неизменно заставал его за этим занятием. Он никогда не рисовал на полотне, а всегда на бумаге и черными чернилами… Бумага была очень тонкая: окно как-то было раскрыто, и один из листов вылетел от порыва ветра.
Я наблюдал за стариком через стекло, находившееся над дверью: стоя на лестнице, можно было разглядеть часть комнаты. Когда старик сидел на своем обычном месте, мне было его отлично видно. В то утро, когда я так внезапно покинул Мэйфилд, я работал над изготовлением ключа. Я мог заниматься этим спокойно, так как хозяин никогда не заглядывал в мою комнату. Кроме того, из предосторожности я всегда запирал дверь.
Я подал хозяину завтрак. Мы говорили с ним про Брауна, которого я выпроводил из дома. Старик сказал, что я поступил правильно, что полиция разыскивает Брауна, и выразил удивление, что тот вообще решился приехать сюда. Еще он рассказал мне, что Браун — пьяница, курильщик опиума и вообще дрянной человек. После завтрака он приказал мне уйти, и я понял, что он собирается в подвальную комнату, — он всегда спускался туда по субботам после завтрака.
Приблизительно без десяти минут три я был в своей комнате и снова принялся за ключ. Только я принес себе из кухни чашку кофе, как внизу зазвенел звонок. Я отворил дверь: передо мной стоял почтальон. Он подал телеграмму, адресованную мне. В ней было сказано, что в три часа за мной явится полиция, причем упоминалось о моем заключении в Ньюкасле… Я пришел в ужас; стремглав бросившись по лестнице, я вбежал в свою комнату, схватил ценные вещи и пулей вылетел из дома. Было, по всей вероятности, около трех часов. Когда я выходил из дома, то увидел господина Лендера. Он был всегда добр ко мне, и я очень его любил и уважал.
Покойный Трэнсмир недолюбливал племянника, так как считал, что он ленив и расточителен. При виде господина Рекса у меня душа ушла в пятки. Я сказал ему, что послан по срочному поручению, и выбежал на улицу. К счастью, я тут же нашел такси и благополучно доехал до Центрального вокзала. Однако я не покинул город, а отправился в небольшую гостиницу на Рид-стрит, где и скрывался все это время. Господина Трэнсмира после завтрака я так и не видел. Он даже не спросил меня, кто звонил, когда пришел почтальон с телеграммой. В дом часто приходили поставщики и посетители, и мне было строго приказано докладывать лишь в важных случаях.
Я никогда не был в подвальной комнате и даже не переступал порога подвального коридора. У меня никогда не было огнестрельного оружия. Настоящие показания даны мною добровольно, без принуждения. Я ответил на вопросы, заданные мне инспектором Карвером, без какого бы то ни было давления с его стороны».
