Несколько лет спустя Лилли пошлет нам обоим стихотворение. Прочитав его, я позвонил Фрэнни узнать, послала Лилли то же самое стихотворение и ей или нет; конечно, она его тоже получила. Стихотворение принадлежало перу очень хорошего поэта, Дональда Джастиса, и однажды я слышал, как мистер Джастис читал свои стихи; это было в Нью-Йорке. Мне они все понравились. Когда он читал их, я сидел затаив дыхание: надеялся, что он прочитает то стихотворение, которое Лилли послала нам с Фрэнни, и в то же время боялся, что он этого не сделает. Он его не прочитал, и я не знал, что делать, когда чтение окончилось. Люди подходили к нему и заговаривали с ним, но все они выглядели так, будто были его друзьями, а может, они просто были тоже поэты. Лилли говорила мне, что у поэтов есть манера держаться так, словно они все между собой друзья. Но я не знал, что делать; будь там Фрэнни, мы бы, недолго думая, взяли и подошли к нему, и он бы наверняка стал ее поклонником — так бывает всегда и со всеми. Не поймите меня превратно: мистер Джастис выглядел как настоящий джентльмен, и я сомневаюсь, чтобы он стал волочиться за Фрэнни. Мне казалось, что он, как и его стихи, должен был быть прямым и чистосердечным, чуждающимся фамильярности, суровым, даже мрачным — но открытым и щедрым. Он выглядел человеком, которого можно попросить написать элегию для кого-то, кого ты любишь; думаю, он мог бы написать что-нибудь в лучшем смысле душераздирающее для Айовы Боба, и, глядя, как после выступления в Нью-Йорке он проходит, окруженный толпой молодцевато-сосредоточенных почитателей, мне захотелось, чтобы он написал и прочел что-нибудь вроде элегии о матери и Эгге. В каком-то смысле, правда, он уже написал элегию об Эгге; он написал стихотворение под названием «На смерть друзей в детстве», которое я воспринял как элегию для Эгга. Нам с Фрэнком обоим оно понравилось, но Фрэнни сказала, что для нее оно слишком уж печальное.
Глядя на мистера Джастиса в Нью-Йорке, я думал в первую очередь о Фрэнни и о «Любовных уловках» — так называлось стихотворение, которое Лилли послала нам с Фрэнни. Я не знал, что сказать мистеру Джастису. Я был слишком смущен, чтобы хотя бы пожать ему руку. Наверно, я сказал бы ему, что был бы очень рад прочитать «Любовные уловки» с Фрэнни в Вене, тогда, в самом конце лета 1964 года.
— А разве от этого что-нибудь изменилось бы? — спросит меня Фрэнни позже. — Разве мы б ему тогда поверили?
Я даже не знаю, написал ли уже Дональд Джастис «Любовные уловки» в 1964 году. Наверное, должен был; кажется, это стихотворение написано специально для нас с Фрэнни.
— Какая, собственно, разница, — сказал бы Фрэнк.
Во всяком случае, через много лет мы получили по почте «Любовные уловки» от нашей дорогой маленькой Лилли, и в один прекрасный вечер мы вслух прочитали его друг другу по телефону. Я по старой привычке шептал в тех местах, которым следовало бы звучать во весь голос, а Фрэнни прочитала стихотворение громко и четко, от начала до конца.
И в самом деле, нужно было сильное лекарство. Если бы наши руки были отрублены до плеч, мы с Фрэнни дотрагивались бы друг до друга обрубками, тем, что у нас осталось, — пусть бы нас даже ослепили.
Но в тот день, когда мы находились в ее комнате, нас спасла медведица Сюзи.
— Что-то случилось, — сказала Сюзи, вваливаясь в комнату.
Мы застыли: мы думали, она имеет в виду
Лилли, конечно, знала. Каким-то образом она знала.
— Писатели знают все, — сказала однажды Лилли. — Или должны знать. Они обязаны знать все. Или им лучше молчать.
— Лилли, должно быть, знала с самого начала, — сказала тогда Фрэнни в нашем давнем телефонном разговоре, в ту ночь, когда мы открыли для себя «Любовные уловки».
