Останьтесь на сегодня. Останьтесь навсегда.Одри Каселла останавливается в шикарном отеле «Руби», что совершенно не планировалось, но, тем не менее, она рада этой непредвиденной остановке. Спустя несколько месяцев после смерти их матери, Одри и её брат Дэниел направляются к своей бабушке — хоть и родственнице, но почти незнакомке — потому что их отец целиком отдался горю.Одри с семьёй планируют провести в отеле лишь одну ночь, но жизнь в «Руби» похожа на сказку, и они продлевают своё пребывание, потому что здесь полно отвлечений — в том числе и красивый постоялец Элиас Ланж, который заставляет сердце Одри биться быстрее. Но за роскошным фасадом отеля таится немало странного. Каждую ночь в бальном зале творится что-то фантастическое, но попасть туда можно только по приглашениям, и, похоже, Одри единственная из всех гостей, кто его не получает. Поэтому она проводит время на крыше, вместе с гостиничным персоналом, слушая сплетни о тёмном прошлом отеля.Чем больше Одри узнаёт о новых знакомых, тем больше растёт её любопытство. Она разрывается в разные стороны — назад тянет прошлое, где осталась невыносимая потеря, будущее обещает хоть немного радости, а между ними — жизнь в месте, которое скрывает в себе больше, чем кажется…Добро пожаловать в «Руби»!
Посвящается моему дедушке,
Уолтеру «Шэдоу» Паржичу,
и, как всегда, светлой памяти моей бабушки, Джозефин Паржич.
ОСТАНЬТЕСЬ НА НОЧЬ. ОСТАНЬТЕСЬ НАВСЕГДА.
От автора: Во многих старых отелях не было тринадцатого этажа. Так и в «Отеле „Руби“» нет тринадцатой главы, что добавит ещё больше таинственности пребыванию там Одри…
Верхушки деревьев нависают над дорогой, образуя арку и закрывая собой луну и звёзды. Мы уже около часа едем через эти леса, и в густом тумане света фар нашей машины едва хватает, чтобы осветить небольшой участок дороги перед нами. Я смотрю на заднее сидение, чтобы проверить, насколько раздражён мой брат, который не разговаривает со мной с нашей последней остановки в Вегасе. Он неподвижно застывает, повернув голову к темноте за окном, с вызовом игнорируя меня.
— Если мы не съедем с этой дороги, — говорит мой отец, — то, по-моему, сможем сократить дорогу через горы. Я помню, что мы с вашей мамой как-то раз именно так и ехали.
Уши закладывает, словно их залили цементом, и я замираю, потому что упоминание нашей матери — это табу, его нельзя просто так вставлять в разговоре. Я слышу, как двигается Дэниел, и напряжение вокруг меня возрастает, тисками сжимая моё сердце. Когда мне кажется, что я вот-вот поперхнусь своей скорбью, папа включает радио, вырывая нас из тишины.
Я пялюсь на дорогу через лобовое стекло, глаза жжёт. Но я не осмеливаюсь моргать, дабы не дать воли слезам. В таких случаях я обычно поворачиваюсь к Дэниелу, но мы уже израсходовали весь запас утешений. Сейчас слова кажутся фальшивыми, пустыми. Так что мы оба больше не утруждаем себя ими.
Мой брат знает, что вина за эту поездку лежит не только на мне. Я совершала ошибки с тех самых пор, как умерла мама. Но не я одна. Психологической адаптацией Дэниела стали отрицание собственной скорби и чувство обиды; и порой он обрушивал их на меня. Но наш отец, скажем так, полностью погрузился в себя.
И вот папа отсылает нас к нашей бабушке. Мы покидаем наш дом в Аризоне, чтобы теперь жить в Элко, маленьком городке в Неваде. Отец уверяет нас, что это будет «новый старт», но, честное слово, единственный, кто собирается зажить по-новому, это он. Мы же останемся с далёкой родственницей.
Правда в том, что папа перестал нас видеть. Он смотрит сквозь нас, как будто не в силах выносить наше сходство с мамой. Как будто мы невидимки. Мы с Дэниелом потеряли обоих родителей, несмотря на то, что один из них сидит сейчас рядом со мной.
— Можно я поменяю станцию? — спрашиваю я. Мой голос звучит хрипло, и я понимаю, что не говорила вслух с тех пор, как мы выехали из Вегаса. Как так?
Папа кидает взгляд в мою сторону, словно мой голос напугал его, и коротко кивает. Дэниел снова шевелится на заднем сидении, в то время как я начинаю переключать станции в поисках любой, что будет звучать без помех. Мой айпод умер сто с лишним километров назад, но мне не выпал шанс зарядить его. Я во власти радио-богов, а они, похоже, мне не благоволят.
Все станции встречают меня помехами, кроме одной единственной, где играет старый джаз. Я снова иду по кругу.
— Эй, Од, — окликает меня Дэниел. Моё сердце замирает, и я оборачиваюсь к нему. Он копия нашей мамы — те же платиновые волосы и голубые глаза. И это меня по-прежнему поражает.
— Можно мне твой «Сникерс»? — спрашивает он.
Я давлюсь смешком, прикрывая улыбку, потому что это способ Дэниела извиниться. Мне не стоит отдавать ему шоколадку, особенно после того, как у грязных туалетов на площадке для стоянки он сказал мне, чтобы я заткнулась. Я допустила ошибку, упомянув нашу маму. Не знаю, почему я так поступила, тем более что мне известно, как Дэниел ненавидит, когда я так делаю. Думаю, я просто соскучилась слышать слово «мама» не в связке с фразой «мне так жаль».
Уже в машине, Дэниел пробубнил с заднего сидения что-то там о моём эгоизме.
— Спроси Райана, — сказал он.
Так и началась наша негласная война.
Но Дэниел — мой брат, и он единственный из оставшихся в этом мире, кому есть до меня дело. Такое заслуживает шоколадки. Я хватаю рюкзак, примостившийся у моих ног, и начинаю рыться в переднем кармане, пока не касаюсь размякшего шоколада. Бросаю брату батончик, он кивает в знак благодарности, и временное перемирие восстановлено.
