– Ни в малейшей степени. Неразговорчив, да, но когда высказывается о чем-нибудь, то это всегда слова разумного, хорошо образованного человека. Если не касаться причины его пребывания здесь, то перед тобой тишайший и сдержаннейший человек; но заговори о его проходимце-дядюшке, и все безумие Монктонов тут же вырывается наружу. На днях одна дама, в шутку, конечно, спросила, не являлся ли ему призрак дядюшки. Монктон взглянул на нее с таким лицом, что хоть демона с него пиши, и сказал, что в свое время они вместе с дядюшкой явятся ей, чтобы ответить на этот вопрос, конечно, если ради такой мелочи их отпустят из ада. Мы-то посмеялись, однако пошутившей даме от одного его вида стало плохо, и кончилось все обмороком и нюхательной солью. Любого другого выпроводили бы немедленно, испугай он даму до полусмерти, но не Безумного Монктона, как его тут зовут. У нас хоть и считают чем-то вроде городского сумасшедшего, но прочь не гонят, потому что он из Англии, красив и имеет тридцать тысяч фунтов в год. Он все надеется встретить кого-нибудь, кто знает тайну места секретной дуэли. Всех, кого ему представляют, он первым делом об этом спрашивает, но боже вас упаси касаться этой темы позже, если только вы не хотите увидеть его безумие во всей красе. Если же хотите, спросите о дядюшке, и получите наглядную демонстрацию.
Через пару дней после этого разговора я встретил Монктона на званом вечере.
Лишь заслышав мое имя, он отчаянно покраснел, потом схватил меня за рукав и утащил в угол, где с поразившими меня горячностью и искренностью принялся просить прощения за то, что он сам назвал непростительной неблагодарностью, имея в виду его холодный отказ на мое предложение дружбы несколько лет назад. А после этого, как и предсказывал мой друг-атташе, сразу спросил, не известно ли мне место тайной дуэли его дядюшки.
И надо сказать, что, заговорив об этом, он необычайно преобразился. Извиняясь за отказ в дружбе, Альфред смотрел прямо мне в глаза, а теперь его взгляд то блуждал бесцельно, то впивался с напряженностью, граничившей с яростью, в стену или вовсе в пустоту между мною и стеной, и было невозможно понять, куда именно он смотрит. В Неаполь я прибыл морем из Испании, о чем сразу же ему и сказал, в том смысле, что ничем не могу помочь в поисках погибшего родственника. Монктон не стал углубляться в расспросы, а я, памятуя предупреждение друга, постарался побыстрее заговорить на общие темы. Альфред снова смотрел на меня прямо и открыто и все оставшееся время, что мы провели за разговором, не отводил взгляд и не пытался высмотреть что-то в пустоте.
В разговоре Монктон предпочитал скорее слушать, чем говорить, но когда все же высказывался, то ни следа безумия не было в его речи. Он явно был весьма начитан, причем по некоторым предметам весьма глубоко. Какую бы тему ни обсуждали, он мог привести точные и уместные примеры из прочитанного, не кичась своей эрудированностью, но и не пытаясь скрыть ее. Все его поведение было ярчайшей противоположностью тому, за что можно получить прозвище Безумный Монктон. Он вел себя так застенчиво и тихо, был так сдержан и деликатен, что временами проскальзывала даже какая-то женоподобность. В ту первую встречу мы проговорили довольно долго, а позже часто встречались и не упускали случая укрепить дружбу. Я чувствовал, что симпатичен ему, и несмотря на все рассказы о том, как он поступил с мисс Элмсли, несмотря на тень, которую история семьи и собственное поведение бросали на его репутацию, я начал испытывать к Безумному Монктону не меньшую симпатию, чем он ко мне. Мы часто катались верхом в окрестностях Неаполя или ходили под парусом вдоль живописных берегов залива. Не будь в его поведении двух особенностей, которые совершенно не поддавались моему пониманию, теплые, дружеские отношения, что установились между нами, можно было бы назвать братскими.
Что же касается странностей, то первой из них был тот самый странный взгляд, который я запомнил по первой встрече. Привычка напряженно всматриваться в пространство сбоку от собеседника, что так поразила меня, когда мы говорили о дуэли его дядюшки. Не важно, что мы обсуждали или что в этот момент происходило – неожиданно он застывал с выражением все той же напряженной ярости, всматриваясь в пустоту то справа, то слева от меня, где решительным образом ничего не было. Это действительно так напоминало безумие – или по меньшей мере ипохондрию, – что я боялся задавать вопросы и делал вид, что ничего не замечаю.
Вторая странность заключалась в том, что в моем присутствии он ни единого разу не обмолвился ни о цели своего приезда в Неаполь, ни о том, как обстояли дела дома в аббатстве Уинкот, ни о мисс Элмсли. Это поражало не только меня, но и всех, кто обратил внимание на наши с ним близкие отношения и считал, что Альфред посвящает меня во все свои тайны. Однако близился час этой и другим тайнам, о существовании которых я и не подозревал, раскрыться.
