Первые мили четыре дорога шла, слегка поднимаясь в гору, по открытой местности. Затем склон резко стал намного круче, а дорога углубилась в густой кустарник, перешедший в бесконечный лес. Судя по часам, я уже должен был добраться до цели, но вокруг не было видно решительно ничего похожего на монастырь, да и вообще ничего, только лес, и даже небо над головой закрывали переплетенные ветви. Я продолжал карабкаться по уходившей круто вверх дороге и внезапно выскочил на относительно ровный, открытый участок. Передо мной стоял монастырь.
Это было низкое, темное, зловещее строение. Ни души кругом, да и вообще никаких признаков жизни. Когда-то белый фасад собора покрывали зеленые пятна. Мох заполнял многочисленные трещины массивной и мрачной монастырской стены. Крыши когда-то жилых зданий поросли травой, ее длинные космы колыхал ветер, и они то закрывали, то обнажали проемы частично заколоченных окон. Крест с жуткого вида деревянной фигурой Христа в натуральную величину был покрыт у основания какой-то слизью, в которой копошились насекомые, а сам весь настолько прогнил и почернел, что вызывал ужас.
У ворот виднелась веревка звонка с расколотой ручкой. Я подошел и замер в нерешительности, сам не понимая почему. Потом еще раз поглядел на монастырь и начал обходить его кругом, отчасти чтобы собраться с мыслями, что делать дальше, отчасти из неясного любопытства, которое требовало осмотреться и узнать как можно больше об этом месте, прежде чем пытаться попасть внутрь. У задней стены я обнаружил пристройку – неуклюжую и полуразрушенную, большая часть крыши провалилась внутрь, а в одной из стен виднелся пролом с неровными краями, видимо, раньше здесь было окно. За монастырем стоял непроглядной стеной лес. Я даже не мог понять, уходит там склон вниз или вверх, каменистый он или нет, и видел только сплошное переплетение высоких стеблей травы, веток и кустов.
Ни единый звук не нарушал давящую неподвижную тишину. Ни птичьей трели не раздавалось из чащи, ни голосов работавших в монастырском саду послушников, часы не били на звоннице собора, а со стороны двора не слышалось лая собак. Гнетущее безмолвие только усиливало одиночество. Я ощутил, как оно волной накатывает на меня. Лес мне никогда не нравился. Все эти пасторальные прелести лесных пейзажей, превозносимые поэтами, никогда не казались мне столь же привлекательными, как жизнь в горах или на равнине. В лесу мне всегда не хватало бесконечной голубизны неба и той нежной дымки, которая окутывает отдаленный пейзаж. Ветер, пойманный цепкими ветвями, внезапно теряет свободу и свежесть, а таинственный свет, который с трудом проникает через сомкнутые листья и заливает все тусклым сияньем, кажется мне скорее зловещим, чем приятным. Меня можно упрекнуть в недостатке вкуса и отсутствии уважения к восхитительному чуду древес и растительности, но я должен честно признаться, что ни разу ни забирался глубоко в лес, чтобы при этом возвращение не было бы самой приятной и желанной частью прогулки – возвращение на самую голую равнину, самый пустынный склон холма и самую безжизненную горную вершину, в общем, куда угодно, где видно небо, а даль простирается настолько, насколько хватает глаз.
Теперь вы понимаете, что, стоя у разрушенной пристройки, я чувствовал сильнейшее желание сию же минуту броситься бегом по крутой дороге и не останавливаться, пока не выберусь из этого леса. Я уже развернулся было, чтобы так и сделать, но внезапно вспомнил, ради чего здесь оказался, и замер. Не было похоже, что меня пустят внутрь, если я начну звонить в колокольчик у ворот, а еще меньше, что обитатели монастыря поделятся со мной информацией, за которой я явился. Но я обещал Монктону сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, поэтому твердо решил вернуться и позвонить, чего бы это ни стоило.
Двинувшись обратно и проходя мимо стены пристройки, я случайно глянул вверх и обнаружил, что пролом в стене, который я счел бывшим окном, был расположен довольно высоко.
Я остановился и с особой остротой ощутил мрачное давление и спертость воздуха. Я помедлил и ослабил узел шейного платка.
Спертость? Кажется, дело было не только в ней. Кроме духоты, я начал ощущать что-то еще. Неясный неприятный запах, который я не мог описать, потому что никогда не чувствовал ничего подобного раньше, висел в воздухе. И теперь, когда я обратил на него внимание, стало понятно, что вблизи разрушенной пристройки он слышится отчетливее.
Я несколько раз отходил и возвращался, чтобы убедиться в правильности догадки. Во мне разгоралось любопытство. Под стенами не было недостатка в обломках строительного камня и кирпичей, я свалил их под проломом в стене, забрался на получившуюся кучу и, чувствуя некоторый стыд за то, что делаю, заглянул внутрь.
Жуткое зрелище, что открылось мне, до сих пор стоит перед глазами, будто я увидел его только что. Даже сейчас, по прошествии долгого времени, мне трудно писать об этом, потому что страх снова сжимает сердце.
