— Будьте вы прокляты! — выдохнула она Сен-Себастьян осклабился, беззвучно смеясь, и изобразил на лице величайшее изумление.
— Я? Но почему же, Мадлен? Вы обращаете свой гнев не по адресу. Ваш отец непременно за это бы вас пожурил.
— Нет!
Мадлен сжалась, как от удара.
— Ага, значит, вам кое-что все же известно! — ухмыльнулся Сен-Себастьян. — Ах болтуны! Я ведь велел им держать язык за зубами.
— Известно о чем?
Уловка была неуклюжей, и Мадлен это знала. Сердцем она уже приняла страшную правду, открытую ей Шеню-Туреем, но ее разум отказывался эту правду принять.
— О том, что вы — моя собственность, дорогая. И стали ей очень давно — до того как родились.
Он по-хозяйски положил ей руку на бедра и небрежно пошевелил пальцами, раздвигая нежные складки.
— Ваш отец отдал вас мне, Мадлен, так что гневаться на меня просто глупо.
С последними словами он грубо подал руку вперед. Мадлен вскрикнула, пытаясь сжать бедра, и забилась в своих путах, не имея возможности препятствовать омерзительному вторжению.
— Ну-ну, дорогая. Не надо, уймитесь. Мне просто кое-что нужно проверить.
Барон стиснул пальцы, и боль пронзила ее. Она вновь вскрикнула, он рассмеялся.
— Завтра я получу вашу девственность, завтра, а не сегодня. А после меня будут другие. И по мере того как ночи потекут за ночами, все богаче начнут становиться наши фантазии. Думаете, сейчас вам больно?
Он вновь пошевелил пальцами и ухмыльнулся, услышав вскрик.
— Это просто невинная ласка, Мадлен. Помните же об этом.
Сен-Себастьян отошел от стола, оставив ее задыхающуюся, покрытую каплями пота, дрожащую от холода и стыда.
— В этот раз мы не долго побудем вдвоем, — продолжил он ласковым тоном. — Скоро придут остальные.
Барон оглядел свой кабинет, и явно нашел все вокруг очень приятным.
— Остальные? — прошептала девушка с отвращением.
— Их немного. Узкий дружеский круг. Вы почти со всеми знакомы.
Он шагал по комнате, с удовольствием наблюдая, как глаза ее следуют за его поворотами.
— Те, кого вы отвергали, получат свое. Те, кого вы презирали, возвеселятся. Следующие сорок ночей лишат вас остатков всего человеческого. А когда вы обратитесь в ничто, умрет ваше тело. Оно обратится в прах во имя сил сатаны, для которого разрушение является удовольствием.
Он дернул за шнур звонка, и почти в ту же секунду дверь отворил широкоплечий верзила в сине-красной ливрее — с полным лицом и мутным масляным взглядом.
— Это Тит, мой слуга, И ваш страж, дорогая. Не думайте, что ваша юность или страдания смогут вызвать в нем жалость. Он находит удовольствие в муках других.
Тит кивнул, жадно пожирая Мадлен глазами.
— Пятеро прибыли, — сообщил он хозяину, не отрывая от девушки взгляда. — Когда я ее получу?
— Завтра же ночью, Тит. После меня. Она будет твоей, ты сделаешь с ней все, что захочешь.
Он сказал это так, будто обещал ребенку конфету.
— Веди сюда остальных. И не забудь о служанке.
С поклоном, исполненным наглости и раболепия, лакей отступил за дверь.
Сен-Себастьян мгновение постоял в раздумье, затем подошел к огромному сундуку, стоявшему у дальней стены. Он откинул тяжелую крышку, покопался в недрах укладки и снова закрыл ее, прежде чем повернуться к Мадлен. Вокруг одной руки барона теперь был обмотан бич, а в другой он держал короткий предмет, который выглядел как метелка, связанная из тонких бамбуковых прутьев. Сен-Себастьян повертел в пальцах этот предмет.
— Думаю, это лучше всего, — сообщил он Мадлен словно бы по секрету. — Кожу не разрывает, но производит отменный эффект.
Мадлен ощутила, что ее вновь охватывает волна гнетущего ужаса, и разозлилась сама на себя. Она ведь почти поборола свой страх, нельзя поддаваться на штучки этого негодяя. Но ужас не проходил, а мраморный стол, казалось, сделался еще холоднее.
— Хорошо, — одобрил Сен-Себастьян. — Было бы жаль, если бы вы слишком скоро сломались. Именно ваше сопротивление придает ощущениям пикантную остроту.
Он легонько стукнул метелкой себя по руке.
Дверь снова открылась, и в комнату стали входить мужчины. Мадлен задохнулась от унижения и стыда. Первым вошел де Ла Сеньи с выражением похотливого предвкушения на лице, за ним следовал усмехающийся Шатороз. Эшил Кресси одарил Мадлен презрительным взглядом и повернулся к Боврэ, возле которого словно приклеенный топтался де Ле Радо.
Шатороз прошествовал прямо к мраморному столу и поклонился Мадлен.
— Рад встрече, мадемуазель, — приветствовал он ее с величайшей учтивостью. — Вы не представляете, как я восхищен, увидев вас в таком положении.
— Мы все рады видеть вас в таком положении, — согласился де Ла Сеньи. — И смиренно надеемся познакомиться с вами поближе.
Шевалье тоже подошел к столу и наклонился, чтобы получше все рассмотреть.
— Нет, это просто очаровательно! — развязно заявил он.
Мадлен промолчала, но лицо ее запылало.
Сдавленный крик у двери заставил ее обернуться. Тит втаскивал в комнату бедняжку Кассандру.
— О, Боже всемилосердный и все святые! — причитала она.
— Тит, — крикнул Сен-Себастьян, — да заткни же ей рот!
