Он закрыл дверцу кареты.
Какое-то время они молчали, но дорога делала свое дело. Карета мирно покачивалась на ухабах, и стена отчужденности, возведенная между ними событиями этого ужасного дня, постепенно разваливалась, уступая место чему-то иному. Наконец Мадлен решилась заговорить.
— Это было, наверное, не очень приятно?
Сен-Жермен повернулся к ней.
— Да.
— Понимаю.
Она внимательно оглядела свои ладони. Потом, не поднимая глаз, спросила:
— Так вы уезжаете?
— Как я и говорил вам, на время. Я в мае вернусь.
— Понимаю, — снова сказала она, едва удерживаясь от слез.
— Идите сюда.
Девушка не шелохнулась. Он пересел сам и обнял ее за талию, мысленно порадовавшись тому, что она не отталкивает его.
— В чем дело, Мадлен?
— Меня осквернили. Я вам отвратительна, — ее всхлип походил на стон.
— Это не так!
— Они ничего не успели.
— Я знаю. Но это не важно.
Руки его скользнули под плащ, в который была завернута девушка, и там затихли. Он понимал, что ей пришлось пережить. После того, что с ней проделали эти развратники, в Мадлен могло поселиться стойкое омерзение к ласкам любого рода. Напряжение, вновь ее охватившее, нужно было немедленно снять.
— Что бы там ни было, обряд очищения совершен. Сен-Себастьян и его прихвостни понесли наказание. Они мертвы, но это тоже не важно. Ничто не может изменить мои чувства к вам. Ничто в целом свете.
Она пробормотала что-то неразборчивое и лицом неловко ткнулась в его плечо. Он нежно гладил ее под плащом, также шепча что-то невнятное и неслышное. Наконец она вновь подняла глаза.
— У вас все волосы опалены. И брови.
— В самом деле?
Он осторожно коснулся пальцами ее щек.
— Даже ресницы.
Она опять прижалась к нему.
— Я чуть вас не потеряла.
— Ну-ну, Мадлен. Все уже позади.
Он поцеловал ее, ему ответили поцелуем.
— Моя храбрая, моя стойкая, моя единственная Мадлен.
Она, судорожно вздохнув, вдруг отпрянула от него, глаза ее засияли как звезды. Он отстранился в недоумении, его удержали. С бесцеремонной решимостью, которую он в ней так любил.
— Вы сказали, что позволите мне кое-что перед вашим отъездом. Вы уезжаете, чего же мы ждем, Сен-Жермен?
Он испытующе посмотрел на нее, она не смутилась. Нет, это уже не походило на детский каприз. Израненная, измученная Мадлен не собиралась сдаваться. Ее стремление было осознанным и шло из глубин существа. Она твердо знала, чего хочет, и вознамерилась своей цели добиться. Право на это давали ей только что пережитые кошмарные испытания, от которых он, как ни старался, не сумел ее оберечь. Сен-Жермен кивнул.
— Подберите ноги.
— Что?
Мадлен помрачнела Странное требование наводило на мысль, что ее вновь решили оставить с носом. Она встрепенулась, готовая настоять на своем.
— Подберите ноги, Мадлен. Я не шучу.
Девушка нехотя покорилась и привалилась к стенке кареты, поджав под себя босые ступни. Граф, встав на четвереньки, дотянулся до противоположного сиденья и потянул его на себя. Сиденье скользнуло вперед и уперлось в диванчик, на котором они находились, в то время как спинка его опустилась и заняла горизонтальное положение.
Мадлен вдруг почувствовала, что к ней возвращается хорошее настроение, и рассмеялась, не сдерживая себя. Надо же, такой серьезный и сдержанный человек вдруг снабжает свою карету столь забавным устройством! Похоже, она совсем не знает его.
— Я часто сплю в дороге, — объяснил он, регулируя высоту подушек.
Мадлен с любопытством улеглась на это ложе и нашла, что составленные вместе диванные подушки представляют собой весьма удобный матрас. Она расправила плащ, накрылась им как одеялом и всем телом приникла к своему спутнику.
— Этим нельзя заниматься в спешке, — сказал он мягко. — Подождите, Мадлен.
Он вынул из шейной повязки булавку с рубином, и сел.
Она провела пальцем по гладкой поверхности камня и спросила с благоговением:
— Что я должна делать?
— Потерпите чуть-чуть.
Граф снял с себя обгоревшую рубашку и отшвырнул ее прочь. Ночной воздух овеял его смугловатую кожу, по ней пробежала волна дрожи, однако причиной тому был вовсе не холод. Он осторожно вложил рубин в пальцы Мадлен и сжал их в своей руке. Взгляды встретились, острие булавки коснулось груди Сен-Жермена. Он улыбнулся и усилил нажим.
— Я не хочу причинять вам боль! — вскрикнула девушка, но опоздала. Дорожка темной крови уже выступала там, где прошлось острие.
— Мне вовсе не больно, — успокоил ее Сен-Жермен. Полуприкрыв веки, он откинулся на подушки.
— Вот все, что у меня есть. Возьмите все, дорогая.
Тон его голоса, глубокий и низкий, подсказал ей, чего от нее ждут.
