— Ну… я, например, не испытывал особенных чувств при крещении, однако потом поддерживал церковь, делал пожертвования… Впрочем, прошло время, и я стал мудрее. Конечно, я не хожу к причастию, но…
Тон его голоса изменился, на губах мелькнула улыбка.
— Но все-таки… причащаюсь.
Она игриво шлепнула его концом повода.
— Граф! — В душе ее разгоралась тихая радость. — Там, в церкви…
Он пожал плечами.
— Это не то, что вы думаете. Только не вообразите, что я принадлежу к кругам Сен-Себастьяна. — Он уже смотрел сквозь нее на быстро бегущую воду, лицо его сделалось отстраненным. — Общее заблуждение ваших прелатов состоит в том, что они относят к слугам христианского дьявола всех, кто способен действовать после смерти. Нас причисляют к ним, но это вздор. Возьмите историю Иисуса. Судя по тому, что о нем говорят, он тоже воскрес из мертвых.
— Сен-Жермен! — Мадлен откровенно шокировало такое кощунство.
— Существует поверье, что люди, рожденные в пору зимнего солнцестояния, делаются вампирами. А когда рожден Иисус? — Он заметил, что девушка вздрогнула, и усмехнулся. — Если все так, то на его воскресение можно взглянуть по-иному. Вы не задумывались, почему в память о нем надо пить кровь? Символическую, согласен, но все-таки — кровь! В этой истории много загадок…
Губы его улыбались, губы — но не глаза.
— Вам с детства внушали, что существа, мне подобные, боятся креста и трепещут пред ликом Господним. Тем не менее многие из нас лежат в освященной земле, под крестами, даже в церквах. Нет такого священного символа, который мог бы остановить нас, Мадлен. Я спокойно могу прикасаться к распятию, не испытывая при том никаких неудобств. Это тех, кто поклоняется дьяволу, страшат христианские символы. Это они, а не мы, не выносят крестов. Это их, а не нас, повергает в трепет один вид знаков силы Господней…
Мадлен направила лошадь к мосту и, когда копыта испанки ступили на замшелые камни, натянула поводья.
— А как насчет воды? — спросила она, повернувшись. — Она ведь должна вас пугать. Он тоже взошел на мост.
— Не беспокойтесь, я защищен.
Граф смотрел на Мадлен. Он снял треуголку, свернул ее и сунул под мышку. В рассеянном свете осеннего дня его волосы приобрели медно-каштановый цвет.
— Да, кое-какие поверья соответствуют истине. Я действительно не могу перейти через бегущую воду. Но смотрите, — добавил он и топнул каблуком по камням моста. — Давным-давно я придумал эту уловку — наполнять каблуки и подошвы землей. Пока я обут — ни вода, ни солнце мне не страшны.
Мадлен рассмеялась.
— А я-то сочла, что вам хочется казаться выше чем есть! И все удивлялась, глядя на ваши громоздкие туфли.
Напуганная этой вспышкой веселья кобыла вскинула голову и едва не взбрыкнула. Мадлен успокоила ее, ласково похлопав по шее.
Граф тоже рассмеялся, лицо его прояснилось.
— Мадлен, дорогая, я ведь и впрямь невысок.
— Если я действительно вам дорога, все остальное не имеет значения.
Голос ее дрогнул, граф удивленно вскинул глаза. Мадлен быстро спросила:
— Когда? Отвечайте же, Сен-Жермен. Я жду вас и жду, я устала.
Она помолчала и, не дождавшись ответа, повторила глухим голосом:
— Когда? Отвечайте. Я совершенно измучилась. Вы ведь не можете вот так меня бросить?
Сен-Жермен вертел в руках повод с таким видом, словно не понимал, как он к нему попал.
— Мадлен, я… я забочусь о вас. Кровь… это лишь малая часть… вершина горы, уходящей в пучину. Если я вновь отворю ваши жилы… так скоро… — Он смешался, речь его прервалась.
— Тогда отворите мне ваши. Пожалуйста, Сен-Жермен… во имя любви, о которой вы так хорошо говорите и о которой я, к сожалению, так мало знаю…
Он зажмурил глаза, словно от боли, затем очень тихо сказал:
— Нет.
— Почему нет? — Она в нетерпении соскочила на землю. — Я ведь дарю вам себя. Почему бы и вам не ответить мне тем же?
Его ответ был решительно резок.
— Нет!
— Почему? — Она стояла на гребне моста, преграждая ему дорогу. — Почему? Отвечайте!
— Ну хорошо, — сдался он. — Попробовав моей крови, Мадлен, вы наверняка сделаетесь такой же, как я. Обратного хода не будет.
Он ощутил сильное головокружение, какое всегда испытывал при виде бегущей воды, и отвернулся от речки.
— Что в этом ужасного? — Мадлен приблизилась к Сен-Жермену и всмотрелась в его лицо. — Вы можете мне сказать, что в этом ужасного?
— Одиночество.
