— Наших двое решили ехать. Надюша Савостина и Тамарка…
И Громов неожиданно для себя обычным таким голосом вдруг спросил:
— Ну, а ты что?..
— Я? — удивилась Рита. — Ой господи… Ну, ты меня, Коля, насмешил! Втроем на эти курсы поедем? Или ты тут пока один, а мы с Артемкою в общежитие, — и снова наклонилась к мальчишке: — Как, Артемка? В общежитие хочешь?
А Громов как о деле совершенно простом и как будто уже решенном вдруг спокойно сказал:
— Артюха со мной останется. Одна поедешь.
И даже легонько зевнул.
— Ой, ой, давно я так не смеялась, — громко говорила Рита, покачивала на колене Артюшку, а лицо у нее все больше и больше скучнело, морщилось, словно на самом-то деле собиралась Рита заплакать. — Давно так!.. Да вы тут с голоду помрете, а если не с голоду, то грязью зарастете так, что вас потом тут и не найдешь, а если и найдешь, то не отмоешь…
— Сказанула!.. Что жа я один не жил?
— То один, а то с маленьким…
— Веселей будет.
Рита подняла подбородок над светлой Артюшкиною головкой:
— Хоть душу не травил бы… зачем ты, Коль?
Никогда еще Громов в глазах у нее не видал такого себе укора, что-то остро кольнуло его, он вдруг неизвестно каким чутьем уловил, что настал его час, который он упускать не должен, чтобы доказать что-то очень важное и себе, и ей, Рите. Грудью налег на стол, подался к ней:
— Дак в самом деле… ну, рассудить. Она же ядовитая, зараза, эта краска… добром не кончится. С шелухой на руках после нее — что хорошего?
Артюшка зашевелился у Риты на коленях, задрал мордашку, и личико у него сделалось озабоченное. Поддерживая его за грудку правой рукой, левой Рита быстренько утерла глаза — один четырьмя пальцами, а другой — только большим.
— Я бы работала, если б не эта аллергия. Вот навязалась, и откуда она, проклятая…
— Сказала ж врачиха — после Артюшки.
— Так ведь не было сперва…
Громов все налегал на стол:
— Ты послушай сюда… Ну, как жа люди? И ничего… обходятся. Институты кончают, а не то что… черт те куда ездют… в Омск он или дажа в Москву. А это под боком. Месяц какой-то…
— Полтора.
— Ну, полтора… от разница! Или не перетерпим? Раз надо. Говорю тебе — перебьемся!
— Отставь варенье, а то рубашку замажешь.
— Ну, ты, елки… за рубашку! Ей толкуешь одно, а она… Ты слушай. Надо тебе поехать. Точно — надо.
Рита повела подбородком на сидевшего у нее на коленях Артюшку:
— А если случится что?
— О!.. О! Ну что может случиться?
— Мало ли чего.
— Так кругом жа люди… живые. Не помогут, что ль? Я тебе про одно, а ты…
— У нас вчера бабы рассказывали. Это на самстрое, свой дом у них… Затеяла женщина стирку, а на ступеньках выварка с чистой водой… Слышу, говорит, что-то затих. Тоже мальчик, полтора ему, чуть больше нашего Артемки… Выскочила, а у него только сапожки из ведра торчат — наклонился, видно, да перекинулся. Она его быстренько оттуда, давай кричать, люди прибежали, а тут «скорая» мимо шла, кто-то остановил. Искусственное дыхание пришлось, еле, говорит, отходили…
— Дак это и при матери, видишь.
— Вот она и кинулась, где он… Потому что мать. Сердце стукнуло. А если бы кто чужой?
— Что жа я ему, Артемке?!
— Да я не про тебя, про тот случай.
— Быть-то все может, тут как… кому что на роду написано, недаром в старину…
— Да хоть бы хоть плохонькая помощница была…
Голос у Риты дрогнул, и Артюшка опять зашевелился, привстал у матери на коленях, обнял за шею.
— О!.. О!! — горячился Громов. — А то не обойдусь без помощников. Кашу сам не сварю, что ль? Или там на горшок? А то будет под ногами болтаться, еще за ней смотри.
— Отвыкнет она от нас, Зина бедная…
— Хэх, бедная! А то ей там плохо! Мне ба кто в деревню сказал.
— Не в том дело.
— Ну, вот и давай прямо: поедешь ты иль не поедешь?
Артюшка обеими ручонками и раз, и другой прикрыл Рите глаза.
— Ну, вытри маме слезки, — сказала она. — Вот умничка. Хороший у нас Артюша мальчик…
— Ты слушай, слушай сюда, — торопился Громов. — Давай так. Заявление ты завтра. Чем скорей, тем лучша… думаешь, ты одна?
— Да это ясно, не одна я такая умная.
— А что? Оператор! Ни мороз тебе, ни жара… отдашь бумажку завтра жа, слышишь? Там с какого?
— С первого, что ли, октября…
— Ну, вот. Вон времени еще сколько! Чего не умею, научусь пока. А ты поглядишь. Увидишь, что не так… забоишься бросить. Тогда взяла да и не поехала, оно кому нужно, спрашивать с тебя… мало ли что?
— Людей подводить тоже не дело.
— Я к примеру. Потому что все путем… два мужика! А тебе денег дам. Специально. Заскучала — в любое время на поезд, и… Хоть на денек или там дажа на полдня… чтоба одним глазком хоть…
— Да отставь ты варенье, Коля!
— Хух ты, елки, на самом деле! Ей про одно, а она, — и Громов ребром ладони рубанул столешницу. — Ты скажи прямо: едешь?
Однако в тот вечер он так и не уговорил Риту, сколько еще пришлось убеждать, дошло до того, что заявление он сам написал и сам отнес его в учебно-курсовой комбинат. Только когда анкету заполнять, когда паспорт, тогда и пошла Рита уже сама… Зато почитать теперь письма, что приходят ему из Новосибирска: и дорогой, и любимый… Только чего-то Рита в этих письмах как будто недоговаривает, и он никак не может понять: чего?..
