— Так это жа всегда, когда стараешься!
— А ты не старайся.
— Ну, как жа! Такой гость, можно сказать.
Леокадия увидала зеркало на стене, глянула, трогая прическу, слегка повела плечами, как бы одним только этим движением поправляя голубое, с белым кружевным воротником платье, и он вдруг смутился: вон какая нарядная, а он перед ней стоит шарашка шарашкой — в выцветших почти добела старых сатиновых штанах и в драной рубахе, у которой на груди нету пуговиц.
Поправить воротник он руку под горло положил и наклонился слегка, будто с головы до ног себя осматривая:
— Я это… не гляди.
— А я не на тебя глядеть, я на сына.
Переступила у вешалки, замялась тоже, и он рукою затряс:
— Не надо, не надо!
В поселке, где несколько лет до этого об асфальтовых дорожках только мечтали, это обычай был: гость первым делом снимал в коридоре обувь, а хозяин, если уважение свое к гостю хотел подчеркнуть, уговаривал пройти так.
— Я, правда, на секунду, но все равно, — сказала Леокадия, слегка нагибаясь вбок и потянувшись рукою к «молнии» на невысоком, с раструбом сапожке.
— Ноги чистые, зачем?! — сказал Громов.
— Не-нет, убирать потом, — сказала Леокадия.
— Да что убирать, на улице грязи не найдешь! — сказал Громов.
— Нет, все равно, — сказала Леокадия.
И она чиркнула «молнией» на сапожке.
А Громов наклонился под вешалкой найти тапки.
Это была привычная церемония, но Громову, увидавшему Леокадию в чулках без обуви, показалось вдруг, что в этом есть какой-то будто бы особый смысл, и особый смысл почудился ему в том, что надела она потом старые Ритины тапочки.
— А что его не слышно, сынишку твоего?
— Да уложил уже.
И в том, что в комнату, где спал Артюшка, вошли они на цыпочках и около кроватки сперва постояли молча, была объединяющая их двоих невольная тайна.
Вглядываясь в безмятежное личико Артюшки, Громов потом забылся: ишь ты, как сладко спит, — конечно, за все эти дни намучился, а теперь вон попку откинул, ротик раскрыл и пальчики растопыренные над головенкой повисли.
— Похудел, бедненький? — спросила Леокадия.
Он тоже шепотом ответил:
— Схудал, да.
— Ну, ничего, это быстро. Лишь бы все хорошо.
— Это тебе спасибо.
— Ну, что ты, Коля, за что.
Вышли тоже на цыпочках, Громов прикрыл дверь, и тогда они заговорили погромче.
— Присядь на минутку, — попросил он.
Она опустилась на краешек стула, но, как бы желая оправдать и этот неожиданный для Громова приход, и то, что теперь присела, сказала деловито:
— Ну так. Все хорошо, значит. Так Александр Иванычу и скажу. А то он мне целый день: отец мальчика обещал позвонить вам, Леокадия Петровна, что, не звонил еще? Нет, говорю, пока не звонил.
— Не успел просто.
— Придется вам, Леокадия Петровна, сходить, говорит. Наша обязанность.
Громову показалось, что в квартире у него очень холодно, скрестив руки, провел ладонями по плечам.
— А как нашла?..
— Макар Степанович мне сказал. Богданов.
— А его, как?
— Что «его»?
Громову отчего-то становилось все холоднее.
— Ну, нашла? Старика.
— А я знала. Мы с Макар Степановичем дружим.
Он слегка насторожился.
— И давно?
— Как в бригаде еще, — голос у Леокадии был отчего-то виноватый. — Я тогда травки только начала собирать, а он давно уже… Для Клавдии Ивановны своей. Ну, разговорились. А потом я как-то пришла к ним. Мы с Клавдией Ивановной больше — она добрая была… Все меня народной медицине учила.
— Да он мне тут уши прожужжал. Старик.
— У него только и разговоров — о Клавдии Ивановне… ты замерз, Коля?
Пытаясь освободиться от сковавшего его холодка, он с нарочитой силою передернул плечами:
— М-маленько есть.
— Топят, наверно, плохо, я тоже что-то…
Он обрадовался:
— Так ты, может, чаю?
— Нет-нет, спасибо.
— Ну, может, варенье будешь?
Она тихонько рассмеялась:
— Ты, Коля, придумаешь.
А он привстал:
— А чего?.. Положу в блюдечко. Какого тебе?
— Нет-нет, Коля, — она тоже встала. — Я пойду.
А сама опустила руки, слегка приоткрыла рот, и глаза сделались ждущие чего-то, как тогда, когда топила буржуйку в тепляке, а Громов приходил посидеть над бумажками.
Сердце у Громова уже давно оборвалось, поплавком подскочило вверх, закрыло горло — оттого ему, наверное, и было зябко. Прерывающимся голосом спросил:
— А то… останься?
Леокадия пошевелила губами и словно проглотила что-то — даже голову слегка вперед подала.
— Ты скажешь… Как это?
— А куда спешить?
— Нет-нет, Коля. Я пойду.
Конечно, Громова давно уже мучила мысль, что надо как-то отблагодарить Леокадию и что он, может быть, ну просто обязан поэтому приласкать ее, но как и с чего начать, на этот раз он не знал, а подходящего момента все не было, и лишь когда он уже помог ей надеть пальто, а она еще не успела после этого повернуться, Громов одною рукой прижал ее к себе, а другую положил под полою на грудь. Леокадия схватила эту его руку своей и в испуге замерла, но испуг этот был больше как бы оттого, что Громов узнал теперь, какая у нее крошечная, как у малой девчонки, какая плоская эта грудь, и они постояли так молча, а потом Леокадия, ослабев телом и только широкую его ладонь цепко прижимая к себе, сказала без всякой надежды в голосе:
