— Да просто мне не повезло. К нам новенький пришел в этом году. Тренер поставил его со мной и говорит: а ну-ка, Толя, покажи ему, как надо работать. А он такой же вроде, как я. И рост, и все. А потом я чувствую, что-то не так, точно — не так! Больно он крепкий. А сколько тебе, говорю, лет? А он: четырнадцать. Представляете, дядь, он почти на три года старше меня.
— Д-да, слушай, это, наверное, чувствительно!
— Еще как! Он так колошматит!
— А он давно занимается?
— Говорит, нет…
— Но ты-то видишь?
— В том и дело, вижу. Мне кажется, он давно не новичок, он такие вещи знает…
С высоты своих тридцати пяти я решил дать ему совет:
— А ты уходи, — и не очень ловко повел шеей, на которой был туго застегнут воротничок с крошечным квадратиком материи, где стояла цифра сорок четыре. — Ты уходи — раз!
— Не, дядь, я не могу от него уйти.
— Почему?
— Да в том и дело, что он видит. Вы понимаете, я только собираюсь, а он видит. Я только финт, а он разгадывает. Я — на обманку, а он — не идет. Понимаете, он по глазам меня видит.
— Да, слушай, попал ты в положение.
Все-таки ему было всего одиннадцать, — он вздохнул:
— Другой раз думаю, попасть бы к нему домой, посмотреть: есть ли у него грамоты за бокс?
— А ты спроси у него. Так, будто между прочим: а ты, наверно, уже занимался боксом?
— Но он-то при мне сказал тренеру, что нет. А если я спросил, значит, он меня одолевает? Чего б я иначе сомневался? Так же?
Мне ничего не оставалось, как согласиться:
— В общем, так.
— Вот я и держусь. А что дальше… Прошлый раз он мне саданул, я сначала подумал, у меня челюсть треснула, — в тоне у него, конечно, появилась гордость. — Раз потрогаю, два потрогаю — ну, точно треснула. Потом неделя, две — нет, вроде прошло.
— И ты все это время ходил на бокс?
— А что ж он тогда подумает? Вот я и прикрывался.
— Слушай-ка, — сказал я ему очень решительно. — Ты поговори с тренером.
— А что я ему скажу?
— А так и скажи. Как мальчишку, твоего партнера?
— Борька.
— А Борька, мол, на три года старше.
— А вдруг тренер скажет: а я знаю. Ну и что?
— Как что?
Мальчишка сказал очень просто и грустно:
— Он ведь поставил меня и сказал: ты покажи ему, Толя. Выходит, я не могу показать? И он ведь видит, как мы боксуем. Он, наверное, все понимает. Но раз надеется на меня…
Тот, старший, мне здорово не нравился.
— Ну, слушай, если он занимался боксом, ему просто должно быть совестно выдавать себя за новичка!
— Если бы я знал точно.
— А ты спроси.
— Выходит, я ему не верю? Или так напугался…
— Да-а, брат… Но это тоже не дело, чтобы он колотил тебя.
— А мне, думаете, хочется? Вот я и думаю все время, и думаю.
— Да, тут ты, ей-богу, попал.
Он подышал на оконное стекло и приник глазом, а когда снова повернулся ко мне, лицо у него было задумчивое.
И все-таки ты не бросай, мальчик, нет, не бросай, — ты держись.
С этим рыжим, с Динковичем, у нас потом сложились странные отношения. Наша университетская многотиражка напечатала мой рассказ, очень слабый и сентиментальный до того, что мне и сейчас еще вспоминать об этом неловко…
У меня был друг Дарио, из тех испанцев, которые детьми еще приехали в Россию. Мать у него умерла еще там, на родине, а об отце ничего не было слышно, и Дарио давно уже считал себя круглым сиротой. И вдруг его разыскал отец, бывший капитан торгового судна. Оказалось, он увел свой корабль на Кубу, и жил там, и тоже плавал, и поднял на своем «купце» красный флаг тут же, как только Фидель занял казармы Монкадо, и в Москву он приехал с самой первой делегацией новой Кубы.
Дарио рассказывал, как отец хотел, чтобы он вспомнил тот день, когда они расстались, наверное, для него это было почему-то очень важно, — он снова и снова рассказывал о давке в порту, о бомбежке, о том, как над французским транспортом, увозившим детей, завязался воздушный бой. А Дарио, как ни напрягал память, видел только большой оранжевый апельсин, который тогда кто-то сунул ему в руку, а отец, конечно, не помнил этого апельсина, и мой рассказ был обо всем этом, только я почему-то решил, что все должно происходить в ночь под Новый год — и расставание в Барселоне, и встреча в Москве… И сын с отцом медленно шли по заснеженным улицам, и под ноги им бросалась метель, и парень — испанец, выросший в России, вспоминал огромный золотисто-красный апельсин.
Оказалось, этот рассказ понравился Динковичу, и как-то он подошел ко мне и заговорил. Пожалел, что я бросил секцию, предложил вернуться и под конец сказал, что он берет меня под свою защиту, что-то такое. В общем, это было и удивившее меня, и, признаться, растрогавшее предложение дружбы, растрогавшее, пожалуй, потому, что тогда я впервые стал догадываться о тайной силе слов, твоею волею сведенных вместе.
Странно эта дружба началась, и странно она закончилась.
