Но все здесь было как и во многих других дворах: старый и как будто глухой дом с застекленной верандой, над которой от карниза до земли чуть наискосок висели на ржавой проволоке засохшие плети вьюнков, такой же старый сарай с односкатной черепичной крышей да загородка для кур, просторный огород, на котором среди облетевших деревьев одиноко стояло вылинявшее пугало в обвисшей кепке.
— Дядя Никоди-и-мыч!.. Дядя!
Сначала он, услышал, как клацнула щеколда, потом дверь открылась, и Никодимыч встал на пороге. Резковатым, немного похожим на скрип голосом крикнул:
— Чего стоишь, заходи!
Валька открыл калитку и по дорожке, выложенной кирпичом, пошел к дому.
Никодимыч держал одну руку, слегка приподняв ее и растопырив пальцы — будто перед этим чистил селедку — и Валька понял, что пришел, пожалуй, не вовремя.
— Давай сюда, — пригласил Никодимыч. — Может, с нами поешь?
Валька только потом представил, как он сидит за одним столом с Никодимычем да с его худющей женой — она в старших классах по химии учит. Но раньше он испуганно сказал:
— Не-а, что вы! Я тут…
Все-таки и правда, Никодимыча как с гвоздика сняли, и он до сих пор еще не привык: большой свой подбородок сперва только приподнял с груди, а потом уже голову повернул.
— Может, тогда сразу к делу? — сказал, взглянув на сарай. — Примус умеешь разводить?
Валька засомневался:
— Да как когда…
— Пойдем, все тебе покажу.
В сарае Валька первым делом выпростал из мешка петушиную шею, чтобы кочету не было душно, а крылья не стал освобождать — пусть пока посидит. Потом взялся за примус.
Скоро примус загудел, и над раскаленной его горелкой ровным кружком задрожало синее пламя, а Валька, присев на низенькую скамеечку, оглядывал теперь сарай. Да только и здесь у Никодимыча, пожалуй, ничего такого особенного не было.
На давно не беленных стенах поверх пожелтевших газет висела старая одежда, а рядом всякие домашние вещи — то бельевая веревка, а то пила — в одном углу опускались с потолка три или четыре пучка калины да пыльный букетик какой-то сухой травы, а чуть поодаль свисали перехваченные толстой алюминиевой проволокой старые рамки с кусочками воска на деревяшках — Никодимыч держал пчел.
Самого Никодимыча все не было, и Валька снова подсел к петуху и стал гладить его по тугим перьям на шее.
— Петя!.. Петя!
Раньше кочет и близко не подпускал, клевался, а теперь уже привык, шею под ладошкой так и выгибает — как балованный кот, которому ты только дай руку, а он сам об нее спинку погладит.
— Петя! Тут будет твоя школа…
И кочет мелкими рывками тянул вверх голову и рыжим глазом косил на гудевший примус, на синее его пламя.
Валька думал, что Никодимыч принесет подогреть на примусе еще что-нибудь для своего обеда, но тот пришел уже, видно, поевший.
Рядом с печкой, на которой шумел примус, положил на сундук раскрашенную свою балалайку, потер большие ладони и снова приподнял и слегка повернул к Вальке тронутую неровной сединой крупную голову:
— Говоришь, приступим?
Валька кивнул и даже плечами повел от нетерпения.
Никодимыч достал из-за сундука странную жестяную посудину, похожую на громадную сковородку, поставил ее на глиняный пол. Потом откуда-то из-под стола вытащил большую плетеную корзину, очень редкую и без ручек. Поставил ее вверх дном на жестяную посудину, посмотрел-посмотрел и ладонь слегка приподнял, подержал да и опустил почти тут же — как будто хотел в затылке почесать, да почему-то раздумал.
Приподнял с груди подбородок и на мальчишку опять глянул:
— У тебя нервы вообще-то… как?
А тот подумал, что Никодимыч спрашивает потому, что петух вполне может сразу что-нибудь не понять или заупрямиться, а он, Валька, чего доброго, станет его бить.
— Да не-ет, — сказал, — не беспокойтесь, он все поймет.
Никодимыч почесал наконец затылок и как-то неопределенно сказал:
— Понять-то он, конечно, поймет…
И Валька заверить поспешил:
— Он такой!
— А ну-ка, привяжи к ноге веревочку, да покрепше… есть у тебя? — сдернул со стенки моток шпагата и протянул Вальке. — На вот.
Валька привязывал, стараясь сделать так, чтобы шпагат хорошо держался, но не давил ногу.
Никодимыч перенес гудящий примус на маленькую скамеечку, а по бокам от него поставил две больших табуретки.
— Готово?
— Готово! — радостно сказал Валька.
— Держи веревочку, — распорядился Никодимыч.
Поставил над примусом жестяную свою посудину, взял у Вальки петуха и быстро сунул его под корзину. Тот, оступившись, царапнул по железу когтями и затих.
Валька еще не совсем понял, что будет дальше, но ему вдруг стало не по себе.
Никодимыч это как будто почувствовал:
— Оно, брат, конечно… ему какая радость? Потому и говорил, один приходи…
Петька негромко закокотал под корзиной, забеспокоился, раз и другой переступил с ноги на ногу, сильно цокнув когтями, и Никодимыч быстро взял свою балалайку и подкинул, тоже как будто торопясь. Попробовал улыбнуться Вальке, собрал складки на подбородке, подмигнул:
— Музыка!
А петька уже обиженно клокотал, бил крыльями и все чаще и чаще подпрыгивал. Никодимыч быстрей и быстрей бил по струнам, потом снова дурашливо подмигнул:
— И-ех, ходи, милай!
