Сперва он долго работал в прокуратуре, перебывал потом почти во всех, какие только есть в станице, этих самых номенклатурных должностях, однако вольнолюбивый его характер — он был мягок с подчиненными и часто резок в разговоре с вышестоящими — так и не позволил ему в конце концов ужиться с районным начальством, больше всего остального ценившим в человеке покладистость — скажем, так… А он не любил кланяться. И уехал работать в город, и вернулся домой уже только тогда, когда вышел на пенсию. Квартира, которую он там снимал, командировки, передачи домой, бесконечные поездки в выходной на попутках… Его хватало на все. Чего там, у него ведь бычье здоровье, недаром никаких болезней не признает, и на все про все у него — лишь одно лекарство. И от простуды, и от усталости, и от плохого настроения, и от обиды — одно и то же.
И когда только он упал посреди улицы и загремела эта пустая жестянка из-под керосина, когда у него тут же побагровела шея и посинел иссеченный осколками затылок, все, кто знал его, вдруг припомнили: война!..
И все вдруг ловишь себя на том, что в душе ты — еще мальчишка…
И сам спрашиваешь с усмешкой: до каких, интересно, пор?
Теперь тебе не на кого оглянуться — ты в роду старший.
Тебе ли искать человеческого тепла — около тебя давно уже должны греться другие!
И возраст такой, что самая пора за все отвечать, Как говорит мой друг, соответствовать.
Не один я небось все чаще об этом задумываюсь. Вот и захотелось мне тем, кому это интересно, что-то такое дружеское сказать, и улыбнуться, хоть мы незнакомы, и, как говаривали в старину, подморгнуть усом.
Вы уж поймите правильно, если улыбка при этом вышла немножко грустная…
Вся эта история случилась совсем недавно…
Написал я эти слова, тут же, конечно, перечитал, и сделалось мне не то чтобы неспокойно — стало как-то непривычно. Вот не было на листе этих слов, и могло бы не быть вообще, но я все-таки решился, и теперь они есть, и уже без всякого прочего недвусмысленно утверждают: вся история.
Но, конечно, это теперь я говорю с такою определенностью. Штука, пожалуй, в том, что я не раз и не два обо всем передумал, и вот само собой вышло: одно отлетело, отсеялось, а другое осталось, и события выстроились цепочкой. Это как следы на снегу: прошел впервые, а потом туда-сюда снова и снова. Пять раз, десять — уже тропинка. От одного, так сказать, пункта до другого. Так и тут.
И все вдруг оформилось. С чего-то стало начинаться. То есть, конечно, с того, с чего начинал я всякий раз думать.
И стало заканчиваться: естественно, там, где я оборвал мысль однажды, а потом еще и еще, пока тут не сделалась граница одних событий, и за ней стали начинаться уже другие.
И я сперва думал и думал об этом сам, а потом решил рассказать, только очень коротко и без всяких этих — какие у кого были глаза, кто что подумал и какой был в тот вечер закат…
Просто был Травушкин. Куратор.
Фамилия у человека ласковая, хоть за пазуху сажай с такой фамилией, да и вид у него, надо сказать, довольно благообразный. Особенно когда он в духе и начнет о чем-либо таком толковать да разойдется… Тут он тебе и горбиться перестанет, и узенькую бородку клинышком, которой то и дело потряхивает, приподнимет чуть ли не выше длинного носа, и голос у него зазвучит по-особому. Обычно он у Травушкина нудный и со старческим скрипом, а тут куда что денется и что откуда возьмется — и окрепнет, и в то же время станет мягче и как будто моложе. Говорит в такие минуты Травушкин складно и не то чтобы торжественно, но все же с какою-то задушевною ноткой, которая тоненько зовет тебя непременно прислушаться… Рывком опустит голову вниз, глянет на тебя сквозь очки с толстенными стеклами, одним пальцем их у переносья поправит и опять запрокинет бородку, вскинет раскрытую ладонь, и из рукава приподнимется манжета с округлыми краями и со старинною запонкой. И опять зальется: «Известно ли молодым людям: когда варвары ворвались в Рим, сенаторы встретили их не шелохнувшись и в полном молчании, так что их сперва даже и не тронули, посчитав существами…»
А теперь представьте себе: на этом самом месте заденет его плечом какой-нибудь без году неделя такелажник, заботливо скажет: «Закрой варежку, папаша, подвинься, будем кислород принимать…»
Потому что разглагольствует Травушкин не в Доме культуры вечером, а в первую смену на конверторном, где-нибудь на отметке семьдесят, когда кто из молодых да ранних монтажников на спор окликнет его, спросит о чем-либо позаковыристей да тем и подзаведет…
