С подачи Владимира Никифорова в начале 1984 года был арестован прихожанин новодеревенского храма искусствовед Сергей Маркус. Кроме того, Сандр Рига, не имевший отношения к приходу отца Александра, но хорошо с ним знакомый, был помещен по сфабрикованному диагнозу на «бессрочное лечение в специальную лечебницу закрытого типа» в Благовещенске, то есть в психбольницу.
Во время обыска при аресте Сергея Маркуса в январе 1984 года у него были изъяты книги религиозного содержания, кассеты с религиозными песнопениями, иконы и машинопись книги А. Солженицына «В круге первом». Немалую роль сыграла неосторожность, с которой Сергей взаимодействовал с иностранными христианскими организациями, готовыми помогать православным в СССР[252]. Основными свидетелями по делу Маркуса стали люди, у которых была найдена полученная от него религиозная литература и которые при этом оказались готовы публично подтвердить, что Маркус высказывался «антисоветски», говорил об отсутствии в СССР свободы вероисповедания, одобрял деятельность «Солидарности» в Польше[253] и т. п.
В процессе следствия Сергея Маркуса запугивали, пытаясь принудить к даче показаний против его духовного отца Александра Меня и многих друзей. Маркус не признал себя виновным, а в последнем слове на суде зачитал тексты своих писем, перехваченных из тюрьмы чекистами, в доказательство того, что в них нет ничего, кроме правды. В итоге решением суда Сергей Маркус был приговорен к трем годам лагерей общего режима по статье 190 («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») и отбывал заключение в Туве, а религиозную литературу, упомянутую в приговоре, было постановлено сжечь. Таким образом, на протяжении следствия Сергей Маркус вел себя достаточно последовательно. Метаморфоза произошла позднее. При отбывании срока он раскаялся и в 1986 году публично выступил с призывом «отказаться от религиозного диссидентства и участвовать в „Перестройке“ на условиях диалога Церкви и государства». Как вспоминает Александр Зорин, «С. М. незадолго до своего освобождения из лагеря переслал через кого-то батюшке письмо. Большое, на 20 страницах, датированное 8 ноября… А на очередном допросе отцу А. предложили с письмом — ксерокопией — ознакомиться: „Оно адресовано вам“. Оно адресовано нам, прихожанам Новой Деревни, и потому батюшка дал мне его прочитать.
Автор сначала, как формулу приличия, приносит свои покаяния и тут же переходит к „общим“ ошибкам, общим его и его духовника. Осуждает „малые группы“, „антисоветизм“. Называет приход „нелегальной организацией“ и „подпольной церковью“. Все эти „плямбы“ он вешал на „мы“ — на себя и на адресата. Рассуждает об антиномии Духа и материи, антиномии Церкви и государства, социализме 80-х годов. Анализирует наше отношение к социализму… Словом, демагогическая инспирированная чепуха. Инспирированная собственной трусостью. В конце призыв: наложите на свою АНТИ (всякого рода) деятельность мораторий. В противном случае — идут угрозы, предупреждения.
Один из пунктов письма — попытка осмысления марксизма как передовой системы взглядов современного „рабочего“ интеллекта. Системы „прогрессивной и жизнетворной“. Марксизм-де, усваиваясь странами „третьего мира“, „оздоровляет политическую атмосферу и завоевывает пространство“. У нас была „неверная ориентация на размножение литературы, распространение Библий, катехизацию, связь с иностранцами и т. д.“. Это все ослабляет внутреннюю духовную жизнь. И в конце письма — маленькая невинная просьбишка: „Дайте это письмо прочитать Елене Владимировне“. Елена Владимировна[254] прошла сталинские лагеря и тюрьмы, почти совсем потеряла зрение, ей уже за восемьдесят. Что означает этот крючочек? Что ИМ сейчас-то от нее нужно?..
В Фомину субботу С. М. пожаловал к батюшке собственной персоной. И запел ту же песню: „Наш приход — среда скрытого антисоветизма, в нашем приходе осели бывшие друзья Солженицына“. — „Но знаете ли вы хотя бы одного друга Солженицына в нашем приходе?“ — спросил батюшка. „Нет, — сознался С. М., — но в нашем приходе гуляют антисоветские тексты“. — „Но где они, видели вы хотя бы один?“ — „Здесь не видел, но у меня дома были…“ <…>
„Можно ли мне по-прежнему считать себя вашим прихожанином?“ — спросил С. М. Отец А. примирительно, но однозначно ответил: „Видимо, я недостаточно убедителен был для вас в прошлом, это привело к печальным результатам. Вам нужен другой духовник“».
Не вызывает сомнений то, что ни у Никифорова, ни у Маркуса не было каких-либо заданных предпосылок к совершению злодеяний по отношению к своему духовнику и прихожанам его храма. Однако методы воздействия на подследственных, применяемые сотрудниками КГБ, мало кто смог бы вынести без последствий для окружающих. Андрей Черняк вспоминает в этой связи ответ отца Александра на вопрос о мотивах «раскаяния» священника Дмитрия Дудко: «Нас с вами там не было. Мы не знаем, как сами повели бы себя в этой ситуации. А он сидел еще при Сталине».
