— Значит, мои ощущения — не то?
— Ощущения — великий дар, но они обманчивы, нельзя жить только ими. Они загоняют нас в самих себя. «Что именно я хочу?» «Что именно я чувствую?» «Что именно мне нужно?» Мужчина и женщина в какой-то момент идут дальше ощущений, правда? Вот где начинается настоящая любовь. Любовь по отношению к другому. Радость от того, что этот другой существует. Восторг от того, что он совсем не такой, как ты, да и ты не такой, как он. Вот ты говорил о т-т-тюрьме, в которую заключен… это ты верно подметил. Любовь освобождает человека из т-т-тюрьмы. Понимаешь?
Пока я стирал в комнате свои единственные носки, пришел отец Джо с чашкой чаю и горкой тостов. Прошлой ночью он посидел со мной, дождавшись, когда я засну, а потом, прежде чем лечь, позвонил родителям. Была полночь, и они немного встревожились, но не слишком. Они думали, что я остался у Бутлов.
Во время нашей уже вошедшей в привычку прогулки отец Джо сказал, что сейчас поспрашивает меня кое о чем. Он заставил рассказать обо всех моих битвах по порядку и подробно разбирал каждую, опровергая мое утверждение о потерянной вере. В частности, мои метания в отношении непростительного греха говорили о том, что я все так же верю в Господа, иначе с чего мне беспокоиться о прощении? И напротив, это также означает, что я все еще верю в прощение грехов. Терзания по поводу греха самоубийства доказывали, что я все еще верю в существование проклятия и, следовательно, жизни после смерти. А так как я не бросился за ответами к атеисту, но поспешил в католический монастырь, я наверняка еще верю в учение Церкви, хотя бы немного. А это уже половина апостольского символа веры.
Передо мной предстал совершенно другой отец Джо — посуровевший, авторитарный, склонный к анализу и определениям преподаватель. Но ничего подобного я никогда не слышал от Бена.
— Ощущения, Тони, запирают нас в самих себе. Даже благотворительный поступок — если ты совершаешь его ради самой идеи благотворительности, прекрасной по сути своей — в конечном счете становится проявлением эгоизма. Мы делаем что-то не ради приятных ощущений, но с целью познать и полюбить другого. Так и твое романтическое увлечение. Ты можешь не чувствовать своей любви, но Господь все равно остается тем, кого ты любишь, твоим «другим».
— Я никак не могу свыкнуться с ощущением, что там никого нет.
— Он есть там, дорогой мой. И сейчас он здесь, с нами.
Я начал понимать, что, пребывая в своем мире, преисполненном ощущений безграничных возможностей, не подозревал о возможностях совершенно иного рода. Иной уровень веры, иное качество света, иная глубина уверенности.
— На днях отец аббат рассказывал мне о французском писателе Жан-Поле Сартре. Это который экзистенциалист. Уверен, такой начитанный молодой человек, как ты, слышал о нем. И одно высказывание этого писателя особенно запало мне в душу: L’enfer c’est les autres. [20]Как думаешь, может, он пошутил?
— Вряд ли у экзистенциалистов было хорошо с чувством юмора.
— Мне кажется, все это ч-ч-чепуха. Разве может ад быть в других? Другие — это проявление Господа. Господь — это другие. Вот почему, чтобы полюбить кого-то, необходимо избавиться от своей самости. Именно эту самость мы и должны отбросить. Правильнее сказать: «Ад — это я сам». L’enfer c’est moi. [21]
— L’enfer c’est les Sartres. [22]
— Oui oui oui. [23]Хотя и un p-p-peu [24]несправедливо по отношению к остальным Сартрам!
Чайки взмывали над бурунами, высматривая пищу. Дунул порыв ветра, и нас обдало дождем брызг. Но мы даже не шелохнулись — в нас все еще сохранялся тот особенный покой, который наступает после смеха. Я ничего не ощущал, но мне было покойно. Значит, покой — не ощущение. Покой — это не сосредоточение на себе, он менее осязаем. Он как физическая величина, сила, которая возникает только между тобой и другим тобой, между двумя молекулами под названием «Я». И мне казалось, что в тот момент эта сила возникла между отцом Джо и мной, перетекая от него ко мне и от меня к нему.
— Отец Джо, что есть покой?
— Покой есть любовь, дорогой мой, а любовь — покой. Покой — это уверенность в том, что ты никогда не бываешь одинок.
За весь день я ни разу не вспомнил о своих сомнениях, неприятностях, страданиях. И дело было даже не в логических выкладках отца Джо, доказывавших, что проклятие, от которого я пострадал, не такое уж и проклятие. В этом-то он меня убедил, но вот одиночество и боль утраты все еще саднили, как незатянувшаяся рана. Скорее, утешением явилась его разительная инакость, которой я доверился; для меня, даже якобы утратившего веру, отец Джо в тот момент был самим Господом. Господом Инаким. Это совсем не походило на уже усвоенное мной определение Господа, но чем еще это могло быть? Может, любовью? Но и любовь не втискивалась ни в один из отведенных для нее шаблонов. Если только покой, любовь и Господь не были в каком-то смысле одним и тем же.