Отец и мать полностью

– Не обижайся, дорогой мой Лео. Но я знаю и вижу, что высокая духовность не покинула человека, хотя мы напридумывали друг для друга разных слов о каком-то другом смысле жизни, о справедливейшем устройстве советского общества, о грандиозных планах, о лучезарном будущем. Мы запутались умственно, да душу-то не запутаешь! Не запутаешь, потому что она дар Божий. Мы сказали себе: «Живи умом, живи идеями и слушай, что говорят тебе великие люди мира сего». А душе мы не можем приказать, как ей жить, потому что она принадлежит не нам, а Богу. Но мы можем внешне замарать душу своими поступками, даже мыслями, зачернить её копотью всякого рода сомнительных идейных костров в обществе.

– То есть сейчас всё же мы живём правильно? – хмуро, но и насмешливо посмотрел Леонардо на Екатерину.

– Люди, думаю, никогда не жили правильно. И неважно, в какую эпоху живёт человек, а значимо то, что он наделён душой и что о душе своей он может и должен позаботиться, в какие бы условия он не угодил.

– Живя в грязи общественных деяний, произвола, дури, всеобщего словоблудия, разве возможно оставаться чистым душой?

– Да.

– И тебе нравится жить в этой нашей грязной действительности?

– Люди говорят: не так страшен чёрт, как его малюют. – Она перекрестилась и даже поплевала через левое плечо.

– Страшен! И я эту нашу, но не мою действительность презираю!

– Но она не одолела твою душу. Твоя душа чиста, дорогой Лео!

– Пока! Увидишь: наша прекрасная действительность меня не только одолеет, она меня сломает, как случайную щепку на дороге. Оботрёт об меня свои кирзачи и дальше пойдёт. Хотя, спрашивается, зачем обтирать, чем-то лишним утруждая себя? То же самое и с тобою вытворит. А с миллионами уже разделалась!

Оборвался, весь пылая выскочившими на щёках бледными и красными пятнами.

Екатерина не отозвалась. Она, полуобернувшись от Леонардо, смотрела в окно – иркутные дали горели голубо и яростно. По железнодорожному мосту паровоз, тяжко, но упёрто разгоняясь от станции и властно-хрипато трубя, тянул в эти беспредельные дали бесконечный состав вагонов и платформ, нагруженных строительной техникой.

Леонардо сзади обнял Екатерину за плечи, приподнял ладонями волну её недавно стянутых в толстую косу, душистых, распущенных волос, уткнулся в неё лицом:

– Катенька, я боюсь повторить судьбу отца. Он не стал художником, потому что ему всюду талдычили: «Вы оторвались от жизни». И картины его цинично называли мазнёй. А он, понимаю я теперь, после того как проштудировал эстетику, всё же был неплохим художником, в чём-то даже новатором и бунтарём. Мой профессор Большаков добряк и сибарит, но беспрестанно свиристит в моё ухо: «Думайте, любезнейший, как хотите и о чём хотите, а пишите, как надо, как ждут там, – и тычет пальцем в потолок. – Вы, наконец-то, живёте не на острове Утопия». Катя, как мне жить? Скажи, не молчи! Может, оставить научную работу, устроиться на стройку или в какую-нибудь контору и – стать как все? – сызбока из волны волос заглянул он в её глаза.

А она смотрела вдаль, вдаль земли и неба.

– Лео, всё устроится с помощью Божьей, – отозвалась она, но не сразу.

– Ты уверена?

– Я знаю.

– Знаешь?!

– Знаю.

– Я тоже верующий. Иногда хожу с тобою в храм, поклоны бью. Но я не чувствую, что в отношении меня существует замысел Божий.

– Значит, неверующий ты.

– Нет, верующий!

– Ты веришь в себя, а не в Бога. Но если уж и веришь, то умом. А надо душой. Всей душой без остатка.

– Если так, если я какой-то недовер, как ты меня однажды назвала, то для меня, выходит, не устроится с помощью Божьей?

– Устроится. Для всех устроится.

– Ты уверена?

– Я знаю.

– Опять – «знаю»! Хм.

Он в замедленной красивости опустил её волосы, в прихорашивании, как парикмахер, пригладил их ладонями.

– В твоих волосах я сейчас себя почувствовал птенцом в гнезде: надёжно и ласково закрыт от мира. Катенька, ты моя берегиня, моя путеводительница, моя вдохновительница. Как скажешь, так я и сделаю.

Помолчал. Прищурился:

– Ждать помощи Божьей?

– Ждать. – Она по-прежнему и увлечённо смотрела вдаль. – Жить и ждать.

– Молиться, поститься, каяться, причащаться? – небрежной скороговоркой перечислил Леонардо.

– Если можешь и хочешь.

Наконец, посмотрел по направлению взгляда Екатерины.

– Куда ты смотришь?

– Вдаль.

– Зачем?

– Я люблю просторы. Привыкла к ним с детства: в Переяславке с ангарских берегов и холмов далеко-далеко видно. Во все пределы земли и неба.

– Я тоже люблю просторы. Но – новые. А на эти мы с тобой смотрим каждый день. Что же там ещё может быть интересного?

– Там земля и небо. Они всегда интересны, потому что преображаются непрестанно. Когда смотришь вдаль, ярче чувствуешь, что мир Божий.

– Повсюду на земле земля и небо. А бывает – новые города, новые мосты, новые леса, новые дюны, новые горы, новые дороги, новые поезда, – ну, много, много чего-то нового, другого. Ты хотела бы посмотреть мир?

Екатерина молчала и смотрела вдаль.