Отец и мать полностью

– И мой конец будет таким же, как у отца, – бесславным. Потому что жизнь моя так же пуста и никчемна. У меня нет пути, а направление, которое мне, как запряжённой лошади, указывают: дёрг возжами – иди сюда, дёрг – иди теперь туда. И так все мы по жизни: дёрг-подёрг. А потому, пей, не пей, молись, не молись, пиши, не пиши, мечтай, не мечтай – ты уже ничто и никто.

– Лео, дорогой, жизнь Константина Олеговича не была пустой и никчемной – его помнят и любят ученики из Дворца пионеров, его знали и ценили иркутские художники. Вспомни, сколько их было на похоронах. Он вырастил прекрасных детей – тебя и Маргариту. Разве твоя или Маргариты жизнь какая-нибудь пустая, никчемная или тем более беспутная? Разве ты ничто и никто?

– Да, да, уж чего-чего, а путь у нас у всех, говоря высоким чиновничьим слогом, наличествует. Один на всех. Никому не обидно, и в этом смысле мы все, скопом, коллективное и некто, и нечто! Но почему я должен быть рад и счастлив, что мой путь определён кем-то, а не мною самим? Я исподволь и неуклонно становлюсь утопистом, комнатным растением, потому что моим мечтам и идеалам заказана жизнь на здешней почве. Да и не почва вокруг – болото, трясина. Что там – бред болотный! Но я хочу твёрдой почвы, плодородной, плодородящей земли, реальной жизни на реальной основе, а не на какой-нибудь выдуманной, зыбкой или скудной.

Он, сумрачно помолчав, тяжко вздохнул:

– Внешне, однако, я вполне успешный человек, то есть совершенно реалистично мыслящий, по большей части прагматично поступающий. Преподаю аж эстетику и аж в институте, можно сказать, карьера моя процентов этак на пятьдесят, а то и больше, состоялась. Меня уважают коллеги, меня любят студенты, по крайней мере моих лекций и практикумов никто не пропускает. Я, можно сказать, в идеальных условиях в этом уютном, чистеньком домике, благодаря, конечно, тебе, спокойно пишу диссертацию, много читаю, по-серьёзному размышляю, мы с тобой, Катя, отменные собеседники. Что говорить, не жизнь – рай. Мой научный руководитель, профессор Большаков, местный авторитет – что там! светила, – ко мне благоволит, исповедует те же эстетические взгляды, хотя от случая к случаю нашёптывает мне, что-де особо бдительные товарищи кандидатскую мою скорее всего зарубят. Но при этом похлопывает меня по плечу и, завзятый жизнелюб и балагур, посмеивается в свою козью бородку: «Ничего, ничего, мой благородный гражданин мира Лео Одиноцци, твой тёзка Леонардо да Винчи тоже терпел от своих современников всякого рода тычки и подковырки, особенно от некоего гражданина Микеланджело Буонарроти». Что ж, любезнейший профессор, весьма, весьма утешно! Знаешь, Катя, мы, русские, даже, наверное, в аду не унываем и друг друга похлопываем по плечу: «Ничего, мол, ничего, грешник такой-то, на земле надо было вкалывать, а тут всего-то – страдай». Ну, или что-нибудь в этаком духе, – тускло усмехнулся Леонардо, опустился на табуретку, на которой когда-то стояла картина его отца, и понуро опустил голову. – Что, осуждаешь меня? Считаешь психопатом, нытиком, не мужиком? Знаю, знаю, я для тебя всё ещё ребёнок. А впрочем!.. – отмахнул он свесившейся с колена кистью руки.

Екатерина подошла к нему, прижала его голову к своей груди, поворошила вьющийся разброс его шелковистых, чýдных волос, живописно и «нездешне» спадавших зыбями на лоб и плечи. Поглаживала и раскачивала его, можно было подумать, что успокаивала и баюкала маленького мальчика.

Действительно, она спервоначала их совместной жизни чувствовала его ребёнком, которому нужна помощь, утешение, и, может статься, любила его исключительно как ребёнка, своего ребёнка. Но каким образом утихомирить малое дитя, когда оно уже произносит прочувствованные до надрыва, взрослые слова? Что сказать ему, чтобы не прозвучало как-нибудь обидно, излишне нравоучительно?

– Мой благородный Лео Одиноцци! – начала она бодрым, даже несколько весёлым голосом.

Однако тут же осекла себя, потому что, понимала, сказать непременно нужно серьёзные, какие-то, видимо, непростые слова.

Надо помочь Леонардо! Надо вытянуть его из уныния и хандры!

Помолчала, поглаживая младенческий шёлк его роскошных, золотцеватых, «возрожденческих» волос.

– Лео, дорогой, ты и я – вместе, но мне временами представляется – мы уже далеко-далеко друг от друга. Порой мне думается, что я тебя никакими силами, никакими чарами не удержу: ты однажды взмахнёшь крыльями и – улетишь. Улетишь, упорхнёшь. По-настоящему далеко-далеко. По-настоящему навсегда-навсегда.

И она крепче прижала его к себе, словно бы именно в эти секунды он и мог вспорхнуть и покинуть её навсегда.

– Катюша, любимая, прекрасная, но у меня нет крыльев!

– Есть. Они, образом и мечтой, пока прячутся в твоём сознании, в голове. И они там, почти что в инкубаторе, интеллектуально растут и крепнут.

– Считаешь, не за плечами у меня могут расти крылья и даже не в душе? Если бы за плечами или в душе, то хотя бы какая-нибудь поэтичность присутствовала в твоём сравнении. А вот этак: «в голове», «почти что в инкубаторе», – и вся недолга!