– Прости, отче Иннокентие! – обратилась она к иконе святого. – Возбранный в бедах и скорбех, заступниче, благоутробия неистощимое сокровище, великаго тя пред Господом ходатая, и чудес множеством свидетельствованна помощника имущии, к тебе, отче Иннокентие, во обстоянии от всяких нужд и зол с верою и любовию притекаю, и тако ти во уповании зову: радуйся, Иннокентие, великий в скорбех помощниче.
Помолчала в нетвёрдости. Огоньки свечные покачивались и вздрагивали: казалось, кто-то дышал на них от иконостаса. Наконец, насмелилась сказать, как хотелось и – была уверена – вызрело:
– Спасибо тебе, отче Иннокентие, за сына. Одно смущает и тревожит меня – через смерть сестры пришло ко мне счастье. Хотя и сказала Мария перед смертью, что мне завещает сына, а всё одно неспокойно мне. Совесть в смятении, в сердце печёт. Понимаю, понимаю – счастьем великим озарилась моя жизнь, но… Но
Молчала, всматриваясь в лик святого отца. Слушала тёплую тишину дома, восковый потреск огоньков, переживательный позвон цепи Байкалки, долгие эхи отстуков поездов по Иркутному мосту, различая в этом многообразии звуков, как ей казалось, дыхание Коли, спавшего, однако, на значительном отдалении в соседней комнате при закрытой двери.
Постояла ещё, но – не было ей ответа. Ни в сердце её, ни извне.
С крестными знамениями поясно поклонилась на божницу, загасила свечи, отошла. Подбросила в печку дров, оставила в дымоходе небольшую прощелину: к утру печь, помалу выпуская дым, сызбытком напитается жаром от берёзовых поленьев – и весь день и вечером будет в доме очень тепло.
И всегда отныне в этом доме будет тепло и приютно!
Прилегла рядом с сыном, хотела смотреть на его пыхающее влажными губами лицо, думать, мечтать, однако в мгновение уснула, как если бы тысячи лет прожила в беспокое, без сна. Однако в круговороте мыслей успела уловить и запомнить цветастые, но угасающие искрами лоскутки слов:
«Несчастная ты душечка из школьной программы – вот кто ты такая!»
«Сейчас кто-нибудь постучится и… и-и-и!..»
«А я не открою!»
Утром, пока не проснулся сын, сбегала к соседке – бабе Маше. Сговорилась – до обещанного в библиотечном профкоме места в детском саду с нею будет оставлять сына. Та, угрюмоватая, прижимистая забайкальская чалдонка с тяжеловатыми монгольскими скулами, от денег неожиданно отказалась, стыдливым, но вроде как гневливым, румянцем вспыхнув на смуглых, дряблых щёках:
– Какие ещё деньги, Катя?! Окстись! Мы уж почитай ближе с тобой, чем рóдные какие. С Евдакеей Павловной, царствие ей небесное, приятельствовали домами, деток еёных, случалось, нянчила я, когда она в школу на уроки бегала, а муж еёный, офицер, Платоша-то Андреич, Царствие и ему небесное, бывал в походах с красноармейцами. И с тобой, Катя, соседки мы, слава богу, добрые – поди, ни разочка не поцапались, всё по-людски уговариваем. Ты, чего не попросила бы я, опрометью несёшься ко мне пособлять, ан потому и я, хоть и старая развалина уже, хочу быть тебе мало-мало гожей. Чего стоишь, рот разинула? – тащи сюда мальчонку! Только сразу предупреждаю: ежли забузит чего, заартачится, разбойник этакий, – отшлёпаю по мягкому месту. У меня не завольничаешь!
Но сама, однако, посмеивалась стрелочками морщинок у глаз.
– Спасибо, баба Маша, – обняла Екатерина суровую с виду, но добросердую старуху, – спасибо, родненькая вы моя.
Наконец – на работе! Библиотека – тоже её дом, тоже её храм и пристань. Глубоко вобрала в себя запах книг – до чего же они душисто пахнут! А другие работницы или читатели некоторые говорят:
– Фу, типографией воняет! Фу, бумагой с клеем прёт! И пыль эта, пыль – на лёгкие так и садится, разъедает их!
Понимали бы они что! Книга пахнет книгой и ничем иным. А от великой книги веет ещё и жизнью во всех её самых прекрасных проявлениях.
Шепнула с принаклоном, войдя в свою вотчину – в читальный зал:
– Здравствуйте, Александр Сергеевич.
«Приветствую тебя, барышня-крестьянка, – мысленно ответила сама. – Без тебя, хозяюшка, за порядком приглядывал – оцени!»
Осмотрелась, прищёлкнула двумя пальцами:
«Как и всё у вас, Александр Сергеевич, – шик-модерн! Походатайствую о присвоении вам титула ударника коммунистического труда».
«Гх, гх, благодарствую!»
Вскоре гурьба работниц набилась к ней в подсобку – наперебой теребили её, выспрашивали, подтрунивали, мешая заполнять формуляры:
– Ну, что, Катя: как мальчишечка твой? Капризный? Ты, если что, ему спуску не давай, а то на шею сядет и будет погонять!
– Счастлива теперь-то? Что ещё у Бога будешь просить? Попроси побольше денег: такой, как ты, хорошенькой и христовенькой, отвалит – точно говорю! – выше крыши.
– Леонардо приедет, а ты ему: «Сынка тебе, муженёк, нашла в капусте!»
– Брысь, замолчите, срамницы! Катя, не слушай их, вертихвосток. Не понимают своими кошачьими мозгами, что воистину под Богом все ходим!..
Слушала, большей частью отмалчиваясь улыбчиво – не обидеть бы кого нечаянным словом: все они для неё родные, всем она радая и все радые ей.
Позвонила Маргарита, сестра Леонардо:
