— И потом, заметьте, отец Иакинф, как украшают проспект эти уступы и примыкающие к нему площади. Вот видите — перед Казанским собором, и вот наискосок — перед лютеранской церковью святого Петра.
— И сам собор чудо!
— А строил наш русский зодчий Воронихин. Нет, право, город этот неповторим. С ним может сравниться разве что один Париж. Ни Лондон, ни Амстердам, ни Гаага, так в свое время пленившие Петра. Амстердам и Гаага — это скорее эстампы с картин фламандской школы, оправленные красивой рамой.
С того вечера и завязалось знакомство Иакинфа с Бестужевым. Вскоре его произвели в капитан-лейтенанты, назначили историографом Российского флота, и он совсем перебрался в столицу. Раза два они встречались у Оленина. Общество, собиравшееся в этом гостеприимном доме, привечало молодого ученого и подающего надежды литератора. В журналах печатались его статьи и рассказы, переводы из Байрона, из Вальтера Скотта и Томаса Мура. А какой это был увлекательный рассказчик! Иакинфу нравилось слушать его рассказы о морских походах, о путешествиях в Голландию, Францию или Испанию. Рассказы эти были исполнены всегда ума и наблюдательности. Остроумный и обаятельный собеседник, он отличался не только обширностью познаний, но и прямотой и смелостью суждений. Среди других многочисленных занятий, Бестужев увлекся составлением истории русского флота. Отдельные ее главы уже печатались в журнале "Сын отечества".
Этот-то интерес к истории их особенно и сблизил. Несмотря на разность лет (отцу Иакинфу шел сорок шестой год, а Бестужеву едва исполнилось тридцать два) и различие общественного положения, они сходились все ближе.
Бестужев свел Иакинфа с бывшим сибирским генерал-губернатором Сперанским, который только что возвратился из своей длительной почетной ссылки, был не у дел и, дожидаясь назначения, обитал в Демутовом трактире.
Узнав, над чем трудится Иакинф в лавре, Николай Александрович торопил его.
— Это же все так интересно — то, что вы рассказываете о своих планах, отец Иакинф, — говорил он. — Непременно, непременно надо печатать ваши труды. Без всяких промедлений! Убежден, они вызовут целый переворот в нашей хинологии. А вот надежды на Оленина вы возлагаете напрасно. Слов нет, Алексей Николаевич — человек милейший, но, поверьте, ничего он для вас не сделает. Это прекраснодушный дилетант. Ему нравится, что предметы литературы и искусства оживляют разговор в его гостиной. Но у него всё в разговоры и уходит, как вода в песок. С кем вам непременно надобно познакомиться, так это с Николаем Ивановичем Гречем. Несколько лет назад он ходил с нами пассажиром в морской поход во Францию. На корабле "Не тронь меня", на котором я тогда плавал. Человек это своеобразный. На бумаге он и сух, и осторожен, и педантичен, как истый немец. А на корабле, средь молодых офицеров, он и сам вдруг обнаружил дар живого слова и говорил с нами не таясь. Он издает в Петербурге журнал "Сын отечества". В нем печатаются лучшие писатели столицы. Он и меня привлек к участию в журнале — должно быть, за гостеприимство и радушие, оказанные ему на корабле. Круг интересов журнала весьма широк. Думаю, что издатель охотно предоставит его страницы и для статей о Китае. Человек он деловой и употребляет все средства, чтобы не допустить появления в столице новых повременных изданий. Так что познакомиться вам будет очень полезно. И я готов вам в том содействовать.
IV
Новые знакомства, встречи и беседы с Бестужевым еще больше подстегивали Иакинфа. Он торопился. Целые дни не выходил из своей кельи. Была она, по правде сказать, довольно-таки унылая, помещалась в нижнем этаже отдаленного крыла, занятого братскими кельями. Толстенные стены, неизвестно когда возведенные, придавали окнам вид крепостных амбразур. Редко солнечный луч проникал в келью сквозь мутное, зарешеченное окно. Но ничего этого Иакинф не замечал.
Он иногда останавливался в нерешительности перед грандиозностью им самим поставленной перед собой задачи. Хватит ли у него сил, разумения? Ведь никогда не писал он ученых исследований, да и переводил для себя, наспех. А чтобы познакомить со своими переводами других, людей искушенных, все эти переводы надобно тщательно отделать. Ему не хотелось допустить в них даже малейших погрешностей против китайского подлинника. А написано-то все это совсем в другое время, да и языки наши так разнятся.
Ну что же, взялся за гуж, не говори, что не дюж! Конечно, гениальности научиться нельзя, но усердной, добросовестнейшей работе можно. А уж трудолюбия, воловьего упорства ему не занимать.
Он даже не жаждал признания, не искал известности. Работал, потому что не мог не работать, потому что этот самозабвенный, до изнеможения труд избавлял его от душевных терзаний, целиком поглощал ум.
Он ограничил свой сон шестью часами. Но и оставшихся восемнадцати ему казалось мало. Ведь так грандиозно было то, что он задумал.